Искажение полностью

Сверху заскрипело, а затем раздался легкий, но очень раздражающий колокольный звон. Подняв голову, я поняла, что в действие пришли старинные астрономические часы. В реальности их, кажется, закрыли на ремонт, но этому месту не было никакого дела до моей реальности. В двух окошках мелькали фигурки. Я помнила, что они должны быть разными, пестрыми, детальными, – апостолы как-никак, – но в этом искажении у них отняли индивидуальность, оставив безликими деревянными болванками и раздав каждой маленькие щит и меч.

Кажется, это была отсылка на сказку из «Последних чудес» – сказку о бесконечной армии. Король, проигрывавший войну за войной, правил страной, которая держалась лишь на милости соседних королевств. Из всех радостей в жизни у него была только жена, красавица-королева, которую он безмерно любил. Но этого было недостаточно – король жаждал возмездия за годы унижений. Однажды заезжий колдун дал ему зелье и наказал подмешать его королеве, обещая, что после этого в краткий срок под знамена королевства встанет непобедимая армия. Король долго не решался сделать это, но после того, как очередной сюзерен увеличил размер дани, сдался – и подмешал королеве зелья в вино. На следующий день она родила ребенка. Ребенок не плакал, – потому что у него не было лица, – не просил есть, не нуждался в ласке и защите. Зато сразу же начал крепнуть, вытягиваться, взрослеть. Через несколько часов королева родила второго. Затем, уже быстрее, третьего. Четвертого. Это продолжалось и продолжалось, и повитухи едва успевали сменять друг дружку, чтобы принимать роды. Спустя неделю обессиленная королева, уже больше не прекрасная, испачканная собственной кровью с головы до пят, шагнула из окошка своей башни. Король с безликой армией своих сыновей разорил соседние королевства. А затем последовал за супругой. Отмщение не принесло в итоге и доли той радости, которую давала ее улыбка.

Стоило вспомнить эту сказку, и я засомневалась, что искать Финеаса Гавелла – это такая уж хорошая идея. Но других не намечалось.

В домах, попадавшихся на пути к мосту, не было дверей. От них остались только очертания контуров и резьбы, массивные дверные ручки, торчащие прямо из стен, и домовые знаки – три лилии, золотой петух, синяя свинья, – повисшие над удручающей пустотой. Наверное, к этому времени я уже порядком привыкла ко всей чертовщине, что со мной происходила, и восприняла дизайнерское решение этого искажения спокойно. Не было лучшего способа оставить для меня подсказку.

Чтобы Клара точно не ошиблась дверью, нужно сделать так, чтобы дверь эта была единственной.

В конце концов, я отыскала ее, и она приглашающе распахнулась. В задымленном ладаном полумраке прятался просторный церковный зал. Солнечный свет пронзал цветные витражи, делая их ярче, но кусочки стекла замысловато складывались во что-то настолько жуткое, что зрение отказывалось это воспринимать, оставляя мне лишь невнятный калейдоскоп ярких пятен. Я не настаивала. И хоть церковь была абсолютно безлюдной, по женским всхлипам, по тихим выражениям соболезнования между пустыми рядами, по напевному голосу священника, говорящего о быстротечности жизни, я поняла, что нахожусь на похоронах.

Но где же мертвец?

На ступенях, ведущих к алтарю, кто-то сидел, уткнувшись лицом в скрещенные на коленях руки. Острые плечи, остававшиеся таковыми даже под просторным вельветовым пиджаком, вздрагивали в такт рыданиям. Темно-рыжие волосы спутались, но все равно умудрялись сиять – золотом, серебром и пылью самоцветов. Прямо как на той картине в Большом Кабинете.

– Финеас.

Он поднял на меня голову – резко и неожиданно, но еще более неожиданным была широкая улыбка на лице, сухие щеки и совсем не воспаленные глаза… ох, в глаза, конечно, смотреть не стоило.

– Мне так нравится, когда ты зовешь меня по имени, – сказал он, поднимаясь и внезапно оказываясь надо мной так высоко, что пришлось задрать подбородок. – Я не слышал его очень много лет.

Финеас Гавелл отбросил с лица тяжелые кудри, позволяя лучше разглядеть себя не в обличье порождения тьмы. Патрисия польстила ему на том портрете. Лицо Финеаса было продолговатым, с высокими скулами и впалыми щеками, тогда как у юноши с портрета в чертах таилась приятная юношеская округлость. Его нос был прямым, но скорее любопытным, чем аристократичным. Из-за высоких надбровных дуг и меланхолично приподнятых бровей выражение лица казалось то надменным, то удивленным. На переносице краснели небольшие овальные следы от носоупоров – похоже, Финеас носил очки. Интересно, посадил зрение в прогулках по темным коридорам Особняка, или это случилось раньше?

Он наклонился ко мне, глаза превратились в хитрые щелочки.

– Ты можешь еще немного посмотреть, если хочешь, – вкрадчиво промурлыкал Финеас. – Но уже очень скоро нам нужно будет покинуть это место.

– Где мы? – Я отступила на шаг. Невидимый священник попросил всех встать, и я поняла, что он говорит на венгерском. Так вот почему я всех здесь понимаю. – Это ее похороны?

– Это моя тюрьма, Клара.