Искажение полностью

Я поняла и с первого раза. Но когда Финеас подтвердил это, в груди защекотало от восторга. Однако не стоило забывать о важности формулировок. Я больше никогда не попадусь на уловку слов, как это было с Анджелой. Она назвала меня союзницей, и я развесила уши, позволив, как глупую овечку, отвести себя на заклание. Это был болезненный, но ценный урок. Другие люди могут вкладывать в слова совсем не те смыслы, которые в них слышишь ты.

– Хорошо. – Я старалась выглядеть невозмутимой. – Я помогу тебе выбраться отсюда. Но ты должен поклясться мне, что поможешь вернуть Данте.

Финеас вскинул брови.

– Ты быстро учишься.

О, Финеас, ты даже не представляешь, как заблуждаешься. Я учусь медленно и дорого плачу за каждую ошибку. Поэтому…

– Поклянись могилой своей жены.

Ухмылка Финеаса дрогнула, и я мгновенно почувствовала себя виноватой. Слова оставили на языке горький привкус. Я еще не знала, кто я, но примерив роль человека, способного говорить такое, я поняла, что мне не понравилось. Но какой был выход? Как я могу быть уверена хоть в чем-то из положения, в котором так легко манипулировать моими страхами, моими чувствами? Поэтому, стиснув зубы, я отогнала непрошенную вину.

– Ты учишься быть жестокой. – Это прозвучало почти как комплимент. – Я готов подыграть тебе. Но знай, Клара, что у Патрисии Вереш нет могилы. Если хочешь, я могу поклясться Домом.

Его Домом – моим Особняком. Детищем Адама фон Тинкерфельдера, ожидавшего, что одна из новеньких лакированных дверей вдруг отворится, и оттуда выйдет его утерянный друг.

– Поверь, – продолжал Финеас, – если в твоем мире еще осталось что-то, что дорого мне, за что я готов вырвать из груди свое сердце и стереть в пыль кости, – это мой Дом. И я клянусь им, его стенами и его чудесами, что помогу тебе спасти Данте.

Он действительно подыграл мне – и от торжественности его слов вдруг стало настолько неловко, что я поспешно кивнула ему, принимая клятву. А затем позвала искажения. И тогда мне стало ясно, почему Финеас сказал не волноваться из-за отсутствия кинжала.

Он уничтожал лишние искажения ленивыми щелчками пальцев. С кончиков снова сыпался черный пепел, и чем больше облачек, не относящихся к моей Праге, обращалось серебристыми взрывами, тем грязнее становились его пальцы. Где-то среди этих щелчков был и тот, который уничтожил лже-Клару.

Наконец, мне удалось сформировать вокруг нас Малостранскую площадь. Ту самую, где Данте впервые рассказал мне, что реальность на самом деле не такая, как я привыкла.

Осталось переместить нас в реальность, но раньше это давалось мне легко, а сейчас, когда мои отношения с межпространством стали неясными – ничего не получалось. У меня не было силы вдохнуть жизнь в неподвижный пейзаж. Только бы не паниковать. Только бы Финеас не заметил, что я неспособна выполнить свою часть сделки.

Над ухом прошелестел его смех.

– Не старайся, все равно сейчас не получится.

Я непонимающе обернулась.

– Ты ослабла. Слишком много времени провела не в своем мире и, как бы это сказать… сейчас ты едва ли реальнее, чем твое воспоминание о реальности. Разве ты не заметила, что попала сюда не сама?

Все вдруг стало на свои места. От стыда хотелось исчезнуть.

– Я попала сюда… с твоей помощью. Значит, я все равно не смогла бы выбраться отсюда без тебя. – Я подняла голову, чуть не обожглась о его глаза. – Но при этом ты все равно поклялся мне…

– Не переживай, я все равно сдержу слово. Даже если ты вырвала его из моих уст так решительно, жестокая девочка Клара. Будем считать, что я вечность промаялся в скуке, а тебе удалось меня заинтриговать.

Он сказал это и хлопнул в ладоши. И пустынная Малостранская площадь вдруг наполнилась воздухом, людьми, движением, запомненный мною день сменился на тлеющий вечер. Сварливо загудел электротрамвай, подползающий к остановке: наверное, кто-то зашел за ограничительную линию.

– Добро пожаловать в реальность, – выпалила я, поворачиваясь к Финеасу.

Вряд ли он меня услышал. На его лице было написано блаженство: глаза зажмурены, ресницы подрагивают, рот приоткрыт, а в уголках губ дремлет улыбка. Он просто стоял так, запрокинув голову и растопырив пальцы, словно расчесывая ими ветер. Грудь под белой рубашкой высоко вздымалась и опускалась, и у меня в горле встал ком, когда я поняла: Финеас Гавелл не может надышаться. В тот момент я почти физически ощутила его любовь к этому миру, его неудержимое желание обнять все – ветер и холмы, лабиринты домиков с красной черепицей, ручьи брусчатки, озера асфальта.

– Какой сейчас год? – спросил он через несколько минут, провожая взглядом уползающий вверх трамвайчик.

– Две тысячи восемнадцатый.

Казалось, своим ответом я нанесла ему глубокую рану.

– Сто десять лет, – выдохнул Финеас.

– Особняк там, – я ткнула пальцем в нужном направлении. – Если ты хочешь пройтись…

– О, я очень хочу пройтись!

Словно в подтверждение слов, Финеас поднялся на носочки, став на секунду еще выше, и перекатился на пятки.

– Ты не представляешь, как это удивительно – чувствовать под ногами опору.