— Безусловно, Хокаге-доно, — злобно злоехидствовал я. — У меня вторую неделю стоит на месте важнейший, нереализованный эксперимент. Все время происходит какие-то неурядицы, войны и прочие глупости! Я могу спокойно поработать, почтенный Хокаге-доно?! — высказал я миру в лице Пучетня свои претензии. Справедливые и обоснованные.
— Безусловно можете, Удзумаки-доно, — отрапортовал Хокаге, — Не думаю, что найдутся еще идиоты, — пробормотал он себе под нос.
Ну а прооравшийся и несколько успокоившийся я, наконец-то, засел за расчеты нечестивого воскрешения.
Сел я за расчеты. Встал, вышел из особняка, осмотрел небо, не летит метеорит какой поганый или еще пакость какая. Смотрел пристально, и пучими глазами и через четырехмерье, все вроде было нормально.
Вернулся к расчетам, сложность самого воскрешения была не столько в духах, сколько в единомоментном насыщении объекта их большим количеством. Кроме того, мне нафиг не сдалась чакра и прочие изыски. Тушка, чтобы говорить могла, более ничего не надо. Так что, через три дня, навестил я морг при госпитале и умыкнул, правда, предварительно дозволения спросив, свежий труп.
Труп приготовил, печать начертил. Ну и маску соответствующую нацепил, бадью откупного выставил, да и Шинигамыча призвал. Призванный на меня уставился, мол “что надо-то?” Я, несколько возмутился, да и потыкал пальцем в круг, мол вынь и положь старейший слепок сознания. Шинигамыч у виска пальцем покрутил, снял с меня маску, на себя напялил и как бэ помягче, срыгнул некую фигню в круг. Ну а я, решив не обижаться на дружеские и, несомненно, обозначающие высоту моего интеллекта жесты, начал умучивать живность. Живность умучивалась, труп трепыхался. Я Шинигамычу бадейку оттягал, чтоб было чем время занять.
Ну и принялся за допрос-разговор. Первое, что узнал, что под цукуёми призванный не попадал, помер от удушья при нападении варваров в юном возрасте полутора сотен лет. Про юный цитирую дословно. Языком общения у нас вышла латынь, хоть и морщился собеседник от моего произношения, но вполне понимал. На вопросы отвечал неохотно, впрочем, подчиняющий элемент в ритуале был, ну а о правах “слепка памяти анимированного конгломератом духов” я не слышал, даже в первом своем мире. Не застал наверно, жалость-то какая.
В общем, поведал мне собеседник много нового и интересного. Да такого, от чего я как офигел, так и жалости преисполнился с сожалением. Началось все интересное в этом мире с того, что в Риме, вместо императора возжелавшего сделать из подданных рабов, взошел некий иной господин, который посчитал что рабы, безусловно рабами. Однако граждане — все-таки гражданами. И начал проповедующих иное не обласкивать, а всячески умучивать и притеснять. Причем, оказался товарищем не только жестким, но и разумным, поэтому организовывал популярные лекториумы и прочие массовые сборища, где риторы, философы и жрецы-политеисты желание стать рабами клеймили. Ну, в смысле через сказки всякие, так-то любой гражданин Рима себя в рабство отдать\продать мог, дело добровольное и право гражданское.
В результате, считать себя рабом стало несколько не модным, да и позорным. Как следствие, некоторые товарищи популярности не снискали. Но обеспечили собой пропитание зверушкам всяким, ну и вообще, разнообразили культурный досуг жителей великого города.
Впрочем, Рим как империю это не спасло. Однако спасло Италию, а главное: притихшие под тяжелым легионерским сапогом эллины, воспрянули и затеяли ползучую экспансию. В смысле идей и философии, да еще и приправленной прекрасной римской правовой системой. Ну, а любопытствующие варвары, как получили несколько раз по зубам, так и убедились, что за их клинки никто платить не хочет. Ибо воевать в приличном полисе за полис, право и честь гражданина, а не удел поганого наемника.
Притом, что любопытно, культура городов-полисов активно зарождалась в землях диких восточников. С вече всякими и прочими, подозрительно похожими инструментами самоуправления. При том, что варвары восточные слухом про благословенную Элладу не слышали, оком, соответственно, не видели. Ну, а просвещенные европейцы, либо перенимали обычаи обломков римской империи, либо просвещенно и родоплеменно резали друг друга.
В результате, к середине первого тысячелетия от падения Рима возникла такая картина. Большая часть Европы покрывали полисы, населением до десяти тысяч человек. Где-то больше, где то меньше, факторы как плодородности территорий, так и наличия полезных ископаемых или судоходных водоемов сказывались. Но в целом возникло динамическое равновесие. Попытки некоего полиса с приростом населения не отправить прирост строить новый город или войти в малочисленный, а подмять соседа оборачивалась дружными пинками агрессора с разных сторон.
