- Ты так странно... - начала было она, но, не договорив, вновь прижалась губами к его губам, желая, чтобы Рейвен продолжал. Необычный поцелуй казался каким-то неправильным и ужасно непристойным. От него сбивалось дыхание, становилось жарко, но больше не хотелось отстраняться. Полицейский уже и сам чувствовал, что поцелуя ему становится мало.
- Прошу прощения, госпожа, но вам пора выступать перед победителями! – услышал он виноватый голос слуги, которого Нефертари выпроводила пару минут назад.
- Хвосты свинячьи, - выругалась египтянка, нехотя отстраняясь от Рейвена. Она прижалась лбом к плечу полицейского, пытаясь восстановить дыхание. Да, Нефертари любила выступать перед победителями, но не сейчас, не после такого. Рука Рейвена до сих пор лежала у неё на талии, словно не желая отпускать.
– Пусть Косэй выступает! – сердито произнесла Нефертари. – Его красная голова привлекает куда больше внимания, чем мои речи.
- Господин отказался, сказав, что именно вы любите махать языком, как веслом. Простите, великая!
С этими словами раб опустился на колени, боясь праведного гнева. Но Нефертари рассмеялась.
- Тебе нужно почаще злиться, - чуть тише добавила она, обращаясь к Рейвену. Затем египтянка погладила мужчину по лицу и поспешно покинула помещение.
XXIV
И гаснет свет...
Казалось бы, со временем любое веселье должно постепенно угасать. Однако близился вечер, но на берегу Нила по-прежнему звучала музыка и то и дело раздавался заливистый смех. Теперь господа укрылись в тени шатров и лениво наблюдали за танцующими рабынями. Несмотря на жару, девушки старательно развлекали своих зрителей, боясь быть наказанными за проявление усталости. Каждая из них помнила, как в прошлом году на глазах у всех отрубили голову девушке, которая во время танца подвернула ногу. В этом городе не было понятия о милосердии. Любой присутствующий здесь господин мог приказать своему воину разрубить кого-то из прислуги только ради потехи. Чувство власти и безнаказанности пьянило местную знать, и любой, стоящий ниже, становился их потенциальной жертвой. Нефтида и её подруги обожали избавляться от красивых рабынь. Сейчас их интерес был направлен на Лилит. Даже без косметики она была слишком привлекательной. Оракулы, в том числе и сам Имандес, изучали её взглядом, и впервые мужское внимание было графине неприятно. Теперь она старалась держаться Косэя, зная, что, когда она рядом с ним, никто не посмеет пялиться на неё слишком откровенно. В общении с другими красноволосый был довольно резким, но при этом совсем не глупым. Его раздражали наивные восклицания господ о том, что смерть на арене – великая честь.
- Честь – это найти способ перестать забивать воинов, словно свиней. Их силу надо применять в строительстве, - резко произнес Косэй. – Какой смысл заставлять хилых рабов тягать камни, если есть тот, кто может поднять эти самые камни одной силой мысли.
Господа иронично переглянулись, но на заявление Косэя ничего не ответили. Для них он оставался всего лишь безмозглым воином, чьи достоинства заключались только в махании мечом и работе по коже. Но Лилит уже из своего века прекрасно знала проблему, когда художников заставляют работать сапожниками, а сапожников - счетоводами. Люди постоянно оказываются не на своем месте, и от этого нельзя ждать толкового результата. Косэя не интересовала арена, его давно перестали забавлять бои, ему хотелось, чтобы его город рос, развивался и умнел. Из-за того, что во власти проросли бессмертные оракулы, цель которых была лишь хорошо и богато жить, остальные жители оказались загнанными в угол. Всё больше господ разорялось, а те, кто выражал свой протест по отношению к власти, погибал при разных обстоятельствах. Преимущественно, это была хворь, созданная Нахти, Имандесом и Эмафионом. Иногда в их делишках оказывался замешан и Всевидящий, но лишь потому, что его темная сторона брала верх над светлой.
С первого взгляда было понятно, что среди господ Косэя недолюбливают, а Нефертари пренебрегают. Египтянка изо всех сил пыталась наладить отношения с местной знатью и то и дело закрывала глаза на их высокомерие, однако красноволосый не собирался терпеть подобного. После того, как он до полусмерти отлупил несколько своих обидчиков, господа научились вовремя закрывать рот, когда дело касалось этих двоих. Среди знати к изгоям причислялась и Акана. Не потому, что она считалась хилой и больной, а потому, что она не соблюдала этикет и общалась с Нефертари на равных. Когда девушка "заболела", среди её друзей осталась только эта бывшая рабыня. Ни Нефтида, ни остальные женщины не интересовались её состоянием, словно Акану похоронили. Теперь же девушка сама игнорировала их.
