Так Аэлита осталась у Учителя. А потом был приезд Грачика в Санкт-Петербург, было расследование, блестяще проведенное ребятами Грачика и людьми из «Белой Гвардии», был громкий акт возмездия, после которого питерские бандюги до осени боялись на улицу выходить. А в сентябре спецназовец Грачик, успевший когда-то давно, сразу после школы окончить технологический институт по специальности «Деревообработка», перевез с Урала свою семью в Санкт-Петербург и возглавил завод Никитина, чем спас комбинат — на первое время, во всяком случае. Теперь, однако, возникала уже новая ситуация: прошло полгода после гибели Никитиных, и нужно было юридически оформлять законные права наследницы, то есть Аэлиты. И теперь главное слово и дело были за юристом Александром Бадичевым, но он пока никак не мог сообразить, как можно оформить наследные права на ребенка, который исчез. Ведь если наследник не заявляет о своих правах более полугода, то возникает прецедент… С другой стороны, «легализовать» Аэлиту все еще опасно, и даже особенно опасно именно сейчас, когда созрел срок оформления прав на наследство. Вот это все и хотел Александр обязательно обсудить с Учителем. Хотя, возможно, именно за этим Хромов его и вызвал: Учитель все и всегда делает правильно и вовремя.
Во вторник, шестнадцатого, как и обещал, Александр явился по знакомому адресу: это была приватизированная квартира Савелия — покойного друга Учителя, которую Хромов унаследовал по завещанию. В последнее время актив «Белой Гвардии» собирался здесь, потому что больному Дементьеву ездить за город, «на базу», к Эдику, а тем более в Рязань становилось все трудней. Дверь открыл Грачик.
Все были уже в сборе: Дементьев, Грачик, Померанцев, Эдик. Настроение у всех было подавленное, и Александр хотел знать — почему, что случилось?
— Сам скажет, — отмахнулся Грачик.
— Что-то с Элей? Где она? — всполошился Александр.
— С ней все в порядке, не волнуйся. Она у нас сейчас, у моих, — успокоил его Эдик.
— Как она?
— Ну, ничего, как… молчит все время… только Андрей Егорыча и слушается… а так — разумно себя ведет, без фокусов. «Трех мушкетеров» читает.
Из кухни вышел Учитель, обрадованно улыбнулся Александру, поставил парящий самовар в центр стола, потом подошел, поздоровался за руку, затем обнял Александра, сказал: «Здравствуй, Саша, пойдем-ка, поможешь…», и они пошли вдвоем на кухню, где Александр забрал поднос с чашками, ложками, сахаром, вазой с печеньем и понес в комнату. Учитель с большим заварочным чайником следовал за ним. После того как все расселись, Андрей Егорович сказал:
— Ну что, друзья мои: спасибо, что вы все пришли. Поговорить мне надо с вами. По личному делу, так сказать, но и по общему тоже. Сообщить мне нужно вам нечто важное… Не знаю с чего и начать, друзья мои, соратники мои дорогие, милые мои люди. Очень трудный для меня день сегодня… И так и эдак обдумывал, как бы правильней все сказать вам, чтобы вы меня лучше поняли… Так и не решил по сей миг. Так что буду говорить все подряд как на язык ляжет… Надеюсь, что вы поймете меня и не осудите жестоко, ну а осудите — что ж: в конечном счете, всему один Судья, он пусть нас всех и рассудит. Я же ни на кого из вас не обижусь, даже если и осудите, потому что как я могу на вас обижаться, если вы мои самые родные и близкие мне люди… ну вот, предисловие затягивается… В общем так: перед вами стоит сейчас человек, которого зовут уже не Андрей Егорович Хромов, но Аугуст Бауэр. Я — в пятом поколении потомственный поволжский немец. Ни Хромова Андрея Егоровича, ни Марченко Вячеслава, ни других персонажей моей личности, которых мне довелось представлять в жизни, больше нет и не будет. Я теперь уже окончательно — Аугуст Бауэр, который вышел на финишную прямую своей жизни, покидает Россию насовсем, и собрал вас здесь для того, чтобы попрощаться с вами. Вижу: кто-то из вас делает изумленные глаза — ваше удивление мне понятно. Пару лет назад я и сам удивлялся бы этим своим словам не меньше вашего. Но что-то изменилось во мне за последние годы. На самом деле я, конечно, знаю — что именно: это явление называется старостью. «Дед чудит», — говорят обычно в таких случаях. Возможно, и вы так подумаете. Да, старость пришла. Однако, мое решение уехать — это не старческая блажь. За ним скрывается нечто другое, долго копившееся, долго сражавшееся и бунтовавшее в душе, и в сердце, и в сознании… Путь к этому решению был долог и непрост. С этим решением я и стою сейчас перед вами.
