Исход полностью

Преподаватель Линдман вдруг вспомнил ее. Да, это была она. Постарела, но определенно она. Она вела то дело. Он был тогда совсем еще ребенком, и его поразило, с какой болезненной пристальностью его дед следил за тем судебным разбирательством. Эта женщина защищала ту, убившую старика. Старика, с которым его дед был… там. Да, пусть будет просто «был». Они все там были. На разных ролях. У его деда тоже была роль. Незавидная. Отравившая не только его, но всю семью, которая разделила с ним тот груз своим молчанием.

Преподаватель Линдман попытался вспомнить, чем закончилось то громкое дело, о котором трубили во всех газетах. Он помнил, что финал поразил даже его, ребенка. Чем же все закончилось? Болезненная мысль свербила в мозгу, не давая возможности очнуться в реальном моменте, где все тоже было запутанно и тягостно. Чем же завершился тот суд? Что сталось с той, убившей старика? Может, спросить об этом прямо сейчас? Нет-нет, он должен вспомнить сам… Там было что-то странное и страшное, что заставило его старого деда с тихим старческим надрывом плакать в тиши своего рабочего кабинета, не замечая спрятавшегося под массивным столом внука.

Он вспомнил… Адвокат добилась оправдания. Она заставила всех поверить в невинность той женщины. Виновна, безусловно, – все знали, что убила она. Подсудимая и сама того не отрицала. Но невинна. Филигранно! Однако из заключения она так и не вышла. Сердце не выдержало… прямо там, в зале суда.

Преподаватель Линдман еще раз внимательно посмотрел на адвоката. Она стояла тогда рядом с той оправданной убийцей. Она первая кинулась к ней на помощь. И держала на руках, когда та умерла. Эти кадры облетели все мировые информационные агентства. Нелепо и, наверное, обидно. Умирать, когда свобода уже вот-вот…

Как много преподавателю хотелось сейчас спросить у Лидии, но он молча стоял и смотрел, как она спокойно достала из своего портфеля бумаги и неспешно передала их лейтенанту. Словно что-то почувствовав, она так же неторопливо обернулась и глянула на него.

В это время Арман произнес:

– Лейтенант, так будет не всегда. Мир меняется.

– Кого-то поражение заставляет признать ошибки. А кто-то не хочет ничего признавать, поскольку ему довелось победить. Но, побеждая, не всегда выигрываешь, видишь ли. Боюсь ли я смерти, Ривка? Меня любили так, что можно перекрыть этой любовью все мои прегрешения. Мои грехи давно вымолены и выкуплены у неба – она их отмолила, едва дух испустила, у меня же на руках, мною же уничтоженная. Во что верю теперь? Верю, что человеку нельзя пропускать зло дальше себя. Ни возвращать его, ни взращивать, ни передавать дальше нельзя. А надо остановить, хоть бы и на себе остановить, – вот только и есть единственное разумное действие любого человека, наделенного свободой воли и постижения. Верю также в то, что ты пойдешь по жизни дальше, Ривка, забыв дурного старика как что-то странное, нелепое, гадкое. А на твое место придет другая, будет менять подо мной простыни, кормить с ложечки. А потом следующая. Верю, что когда-нибудь одна из них сжалится над стариком, кончив его быстро и без сожалений. Тем и живу, Ривка. В то и верю теперь. В ту правду.

– Так в чем она? В чем ваша правда?