Арман аккуратно глянул на лейтенанта. Тот смотрел в свои бумажки и, казалось, не слышал ни звука. Поэтому Арман позволил себе говорить быстрее и немного погромче, хотя все еще делал вид, что лишь проговаривает вслух то, что пишет:
– Это нужно просто принять. Не пытаться ликвидировать каждого «плохого», но делать так, чтоб не представился «удобный случай» для проявления этого плохого. Надо не судить охранников концлагерей – это бессмысленно и поздно, – а надо не создавать концлагеря. Да, пожалуй, так и запишем… Человеку не под силу переделать свою природу. Но ему под силу изменить структуру своего существования, саму систему.
Арман снова поднял голову и успел заметить, как лейтенант быстро отвел глаза. Осмелев, он продолжил еще громче, но так же монотонно:
– Известно, что свобода воли сделала человека человеком. Иначе говоря, жизнь в согласии с тем, что в голове. Не с тем, что навязано извне, и не с тем, что касается наказания или награды… Звездочки на погонах, например…
Он задержал дыхание, но реакции не последовало.
– Вернуться к безусловной свободе воли сложно. Особенно поначалу, когда привык жить как подопытная обезьяна или как собака, у которой все дела регулируются тем самым наказанием и поощрением. – Арман уже не водил ручкой по бумаге, а смотрел прямо на лейтенанта и обращался к нему: – Вот, например, при задержании лейтенант полиции фигачил меня по почкам. Почему? Потому что боялся быть наказанным, если не сделает этого? Или хотел награду – за то, что выслужился? Или он любит совмещать: и награда, и чтоб без выговоров?
Снова никакой реакции. Тогда Арман выпрямился на деревянном стуле и вновь сорвался:
– Хоть что-то сделай по собственному желанию! Не из страха, не из выучки, не за премию! А потому, что такова твоя свободная воля! Думаешь, какого черта я тут сижу и донимаю тебя? Если мы, как обезьяны, приучились действовать за награду или только чтоб не наказали, то только два пути и остается – подчинение или протест. Ты выбрал одно, я другое. Кто прав, лейтенант? А?! Черт его знает. Но только я, хоть и сижу тут у вас под замком и с отбитыми почками, побольше свободен, чем ты. Я никому не подчиняюсь. А ты исполняешь по велению. Покорный чему-то, чего даже не видел никогда в своей жизни. Как ты нас усердно отпинал, а? Ты избивал нас с таким усердием! Ценное качество, само по себе ценнее того, за что ты избивал, понимаешь? Сегодня делаешь, что приказали. А если завтра приказ изменится? Что тогда? Ну, ломай себя из раза в раз, подстраивайся, раз тебе так легче. Но думаешь, ты не в ответе за то, что будет в итоге со всеми нами? Видишь только эти свои квадратные метры – сколько у вас их тут?! – стул да стол? И только стены свои, погано выкрашенные. И то, что внутри этих стен происходит. А выхлопа в целом не замечаешь.
Лейтенант непроизвольно скользнул взглядом по стенам, давно требовавшим ремонта, и тут же вновь уткнулся в бумаги.
– Людей любить надо, лейтенант… Со всеми их тенями и дерьмом. А не бороться с ними. Есть у тебя такая власть, лейтенант? Любить всякого, даже неугодного? Нет, конечно. Ты даже над собой не имеешь власти. Но если заимеешь, то научишься противостоять разделению. Научишься получать наибольший результат наименьшими усилиями. Вот что такое объединение! Посмотри на меня, лейтенант, попытайся увидеть таким, каким я сам себя вижу! Хотя бы попытайся, сделай усилие! Ведь я пытаюсь. Пытаюсь изменить чертов мир! Я пытаюсь пробудить людей, которые выйдут из толпы и больше никогда не захотят быть ее частью. Людей разумных, если угодно. А даже если и не угодно. Людей, которые владеют в первую очередь собой. Владеть собой ведь главная власть, которая может быть дана человеку, лейтенант. А не та, которой ты служишь. Я хочу однажды проснуться в мире таких, которые понимают и видят всякую закономерность любого взаимодействия при любом контексте. Всякую закономерность. Любого взаимодействия. При любом контексте. – Не отводя взгляда, Арман вбивал слова в мозг лейтенанта. – Которые не позволяют себя отдавать в управление. Которые не боятся ответственности. Помоги мне! Иначе в очередной раз пойдем на старый виток, по которому прошли уже миллиарды ног миллиарды раз. Поставь себя на мое место, узнай меня таким, каким я сам себя знаю! Попытайся! Давай будем вместе, заодно – за разум! Ведь ты сам плетешь свою жизнь. Никто не может исказить ее геометрию без твоего разрешения. Но ты сам разрешаешь это, потому что сейчас все устроено так, чтоб ты считал это позволение самым естественным из возможных порядков. Теперь, думаешь, переложил ответственность – и спросят с тех, кто выше? Черта с два! Даже если переложил – дело все равно всегда в тебе.
