– Теперь я хорошо знаю правила селекции на платформе, хоть пособие пиши, – продолжила она после того, как вода стекла по ее лицу. – Сказать, что тебе не меньше шестнадцати и не больше сорока, выглядеть здоровым и работоспособным и… – тут голос ее дрогнул, – если у тебя есть малыш, отдать его старикам и сказать, что ты бездетная. Какой выбор сделать матери там, на той рампе?
Она повернула голову и посмотрела на меня так спокойно и безмятежно, будто искала ответ на простейший вопрос:
– Отдать ребенка, а самой идти в жилые бараки или прижимать его к себе до последнего и вместе с ним в газовую камеру?
Я молчал.
Она вздохнула, переводя сбившееся тяжелое дыхание.
– Потом был медосмотр. Мы стояли голые.
Она вдруг вскинула голову и посмотрела на меня с вызовом – я понял, что она даже не пыталась прикрыть грудь, наоборот, опустила руки в воду, выпрямилась и смотрела на меня в упор. Я смутился. Она продолжала говорить:
– Тогда еще стыдно было ужасно, прикрывались ладонями, а охранники глазели на нас, отпускали шуточки, непристойности. А голые мы ведь как дети, что прикажут, то и делаем, – думаешь только о том, как прикрыться, исполняешь все механически, даже с радостью, только бы не стоять и не смотреть в глаза друг другу. Там была еще какая-то мать с сыном, уже взрослым, так вот она пыталась затеряться в толпе, чтобы сын не видел ее голой. Тогда казалось, что хуже стыда нет, ничего сокровенного не осталось. Но оказалось, можно ощущать себя еще более оголенной. Нас всех обрили налысо. И мы смотрели друг на друга с отвращением… Лысые, отощавшие, неотличимые друг от друга. После этого прикрываться уже не было смысла, я опустила руки и так и пошла.
Я перевел сбитое дыхание, словно это я только что говорил без пауз и с надрывом. Бекки заметила это, стушевалась и умолкла, но долго молчать не смогла. Будто что-то отчаянно требовавшее выхода рвалось наружу из нее.
– Никакой вор не способен обокрасть так, как обокрали меня. Что такое грусть по деньгам, одежде, обуви, всяким вещам… когда даже собственных волос лишили? Зачем вам наши волосы? – И она внимательно посмотрела на меня со всей возможной серьезностью.
Я не был уверен – кажется, их отправляли на производства для обивки мягкой мебели, для матрасов, еще ниток для носков… и для производства портняжной бортовки. Но я молчал.
– Да что там волосы – имя отобрали! Заменили номером. Нас снова согнали в очередь. Когда я подошла ближе, то увидела, как другие заключенные, которые тут уже были раньше, татуировали новичков и вносили номера в списки напротив наших имен. Одной иглой всех подряд. Я тогда еще глазам своим не верила, ведь это же навсегда! Это ничем не вытравить! Когда настала моя очередь, я была как в тумане. Видела: вот мою руку схватили, начали выкалывать кривой ряд цифр, а они плыли у меня перед глазами и никак не желали собираться вместе. А боли не было, рука была чужая, не моя, я не хотела с ней ничего общего иметь, я же не число! Я Ревекка Вернер, а не набор цифр! Господи, я Ревекка! Не номер!
Бекки поднесла руку к лицу и посмотрела на нее. Она разглядывала ее как что-то инородное, не являющееся ее плотью, а в глазах светилось недоуменное отвращение. Ощупав пытливым взглядом выцветшие от времени цифры, она неожиданно протянула руку мне, словно ребенок, демонстрировавший что-то для него совершенно непонятное. Я хотел коснуться ее руки, но так и не решился.
– Великий рейх клеймил нас, как скотину, которую пометили, чтобы в случае чего ее можно было вернуть обратно на полевые работы… А потом нам раздали вонючие полосатые обноски и погнали во двор. Возле одного из бараков нам велели остановиться. Сказали, что сейчас раздадут еду. Привезли бочку, возле которой встала штубовая. Мы, конечно, тут же обступили ее, пытались заглянуть внутрь и узнать, чем нас будут кормить.
Бекки с насмешкой посмотрела на меня. Я молчал. И она вдруг закричала:
– Вы что себе вздумали, скоты?!
Я вздрогнул от неожиданности. Бекки заметила, усмехнулась снова:
– Мы так же подскочили. Это орала нам штубовая. Знаешь, когда человек так орет, у него от ярости жилы на шее набухают. У нее был котелок, и она размахнулась и ударила им стоявшую ближе всех женщину, да так, что та тут же рухнула. Мы поначалу не понимали, за что она ударила голодную женщину. Оказалось, потому что надо было в очередь, соблюдать порядок. И потом она… харкнула прямо на эту женщину, лежавшую на земле. «Вставай, кому сказала!» Та, конечно, поползла в сторону. Плакала… Думаю, больше от обиды, чем от боли. Тогда это еще в нас было. Нам дали жидкий скисший суп с обрезками потемневшей капусты и по кусочку хлеба, вот такому маленькому. Вот и все. Никто не сказал, что это не ужин, а весь наш суточный рацион. Поэтому на утро никто ничего себе не оставил, все проглотили не жуя. А после еды семейные принялись допытывать всех и особенно тех, кто здесь уже давно: куда повели их стариков и детей с платформы? Никто им ничего не сказал. И они не знали, что там за дым над лагерем…
