Именно так было доложено комкору. Слащов в спальном купе принаряжался у зеркала для парада, когда постучал капитан Мезерницкий. Начальник конвоя уже в парадном, при крестах; юное лицо со светлыми усиками и рыжими бачками матово отливало после бритья и холодной воды. Слащов поежился, представив себя на месте капитана, выскакивавшего каждое утро голышом по пояс на холод, где у ступенек вагона ожидал его вестовой с полным ведром.
— Что там за стрельба? — опередил Слащов, цепляя крест святого Георгия на шею у самой меховой опушки ворота.
— Ничего тревожащего, Яков Александрович. Генерал Андгуладзе звонил… У бойни, на Чечелевке, десятка полтора-два конных бандитов обнаружили. Балкой проникли. Всыпали им…
— Разведка?
— Навряд ли. Воротились ухватить, что вчера забыли.
— Это ж со стороны Селецкого, по Никопольскому шоссе?
— От Карнауховских хуторов.
Слащов уставился на Мезерницкого в зеркало.
— Вадим…
— Ваше превосходительство, для тревоги оснований нет, В Краснополье и в хуторах Карнауховских я лично оставил заставы. Сведений оттуда о каком-либо движении противника не поступало.
— А связь с заставами держите?
— Прошедшей ночью вестовых не было… — признался капитан поникшим голосом.
Слащов схватился за бурку:
— Ну, вот что… Парад георгиевских кавалеров отменяю. Молебен — туда же! Объяснишь потом архиепископу Агапиту… Пусть сам там перед господом… за наши души… А сейчас, с конвоем… за мной. На позиции.
День выглядел далеко не празднично. И к полудню небо не прояснилось, все кисло, мозжило, что-то сыпалось непонятное, то ли дождь, то ли крупа, оставляя мокрядь на белых клоках бурки. Усаживаясь на широкое мягкое сиденье позади рулевого, генерал безуспешно пытался унять растущую в душе тревогу. На чем свет стоит честил про себя грузина. Старый черт храбр не в меру, не в меру и беспечен. Не шайка бандитов наведывалась — разведка, истинный бог, разведка. За барахлом возвращались… Смех! Вот где корень заблуждений. Всерьез никто не принимает армию Махно. Бандиты и бандиты. Выжил при немцах. Уж сколько карательных экспедиций те посылали! Гайдамаков Петлюры бил. Знаменитых головорезов кубанца Шкуро чесал в хвост и в гриву, ноги тот едва унес со своим волчьим выводком из Екатеринослава. Опробовал и он, Слащов, недавно в Криворожье удары бешеных тачанок… Нет, не бандитские шайки — партизанская, но армия.
Занятый тревожными мыслями, переваливаясь с боку на бок на ухабах, генерал прослушал, когда умолк радостный перезвон соборной звонницы. Внезапно, совсем рядом, разнесся отчаянный женский вопль. Из ворот выскочила простоволосая расхристанная баба, с распахнутыми дико мокрыми глазами, вздетыми руками, кинулась под колеса. Рулевой едва успел нажать педаль тормоза. Генерала тряхнуло — тяжелая кунья шапка сорвалась с головы и упала на никелевый подкрылок заднего колеса, оттуда — наземь, в лужу.
— Ряту-у-уйте-е, люды-ы! Ряту-у-уйте!.. Махновец бисс-со-ов!.. В с-скры-ыню-ю-у!.. — одуревшая от крика, она припала на радиатор, облапив начищенный голубой капот.
Мезерницкий слетел с белого породистого жеребца, живо подобрал шапку, опередив Фроста. Встряхнув, обтер о шинель, подал. Переняв гневный взгляд генерала, он скрылся с двумя кубанцами за воротами. Вслед за ними увязалась и баба.
Вернулись, подталкивая перед собой отчаянно упиравшегося скуластого парня, рослого, в нагольном по колено полушубке. Чисто выбритое, ухоженное лицо с узкими стрелками чернявых усиков. Выправка, защитные бриджи и форменные хромовые сапоги выдавали его с головой. Полушубок, несомненно, с чужого плеча, могло быть, с убитого махновца. Папаха терская, черной мерлушки, с алым верхом, кокарда отвинчена.
— Ваше превосходительство… — Мезерницкий подошел вплотную к высокому борту; заметно дрожали его побелевшие губы, в округлившихся глазах — недоумение. — Поручик Салахов… Взводный, из кавказских стрелков… Знаю лично…
Генерал, укрепив шапку, вышел из автомобиля. Остановился против мародера. Нет, бить не будет — пачкать еще руки! — не вымолвит и слова. В глаза глянет… Сколько уж вот этак доводилось засматривать. Добро бы врагу — своему…
Притопывая отставленной ногой, Слащов дождался, когда офицер оторвал от мокрой булыжной мостовой взгляд. Дикая, выбеленная страхом тоска в восточных глазах вызвала отвращение. Трусов ни в каком виде не терпит. Кивком указал казакам сдернуть полушубок… Сцепил до боли зубы. Да, погоны поручика, на карманной накладке — серебряный Георгий. Мундир английского тонкого сукна с иголочки. Готовился кавалер к параду…
Колебания улетучились вмиг. Согласованным рывком обеих рук сорвал с опустившихся плеч трехзвездные погоны, крест отцеплял осторожно, чтобы не испортить черно-оранжевый бант. Взмахом перчатки подал знак.
В ноги упала давешняя женщина. Трясущимися красными руками раздергивала тряпочный узелок; на мостовую сыпались, бренча и подскакивая, вилки, ножи, ложки…
— Вот, ваша светлость… вернули все… мамашино еще… Ради Христа, не губите душу… Подумала, из бандитов… Помилосердствуйте!..