Ночью бандит назвался бывшим церковным старостой; не скрыл, у батьки Махно с самого что ни на есть «первоначалу» состоял при казне, а вот уж по осени лично Нестор Иванович обнаружил в нем «дар слова» и выдвинул в «комиссары». Захвачен в тачанке, как доложили, с белыми буквами на черной спинке «Р. В. С.». Оказалось, агитатор при газете «Шлях до воли». «Письменностью» едва владеет, сознался сам, берет за душу «живым изустным» словом. Слащов убедился, что «изустный» махновский газетчик знает немало и может поведать нечто любопытное о самом Махно. В конце концов это и помешало ему разделить ночью участь его «товарищов».
— Присаживайся, Павел Арсеньин… Рассказывай.
— Про што сказывать? Вчера как бы обо всем обговорилось. — Не ожидая повторного приглашения, он скоренько опустился на диван, основательно умостился, придавив шапку обеими руками к коленям. — Жизня, ваша ясность, она как бы со своими причудами… Третьего дня токмо батька призывал меня до себе… Эт в губернаторские покои, по Катеринскому, возля поштвы. Он имеет моду вот так-та с пленными аль арестованными Левкой Зеньковским при допросах входить в душевное собеседование. Любит потемки человечьей сути, мылится докопаться. С каторги принес любознательство. И чахотку…
— За политику отбывал Махно?
— Убивство. Сказывает сам, жандарма порешил… А промеж народу слух — братана свово… Я не знаю в достоверности… Сидел в Бутырке, на Москве, оттуда в Сибирь… десять лет каторги…
— Перебил тебя… — Слащов отодвинулся, прислонил голову к холодному оконному стеклу. — Продолжай.
— Да, к чему я?.. Ага, сам батька не в ладах с изустным словом. А как без слова влезешь ближнему в душу? Призывает на такой случай своих комиссаров. В этот раз кликнул меня… С порога вижу — не из ваших. Хрупенькой, стриженой, одне скулья торчат, а в глазах бесы… Красный. Дым коромыслом! Гора окурков… Батька так-та не курит, а коли припрет… До белого каления, гляжу, доведен. О коммунии речь, о чем же еще? Большевичок не из простых попался, взял батьку за уторы… Черный Нестор Иваныч, како чугунок. Я-та свое дело знаю… Приноровился, хвать за мягонькое… А откель вы, мол, красные голодранцы, ситцу на общее одеяло настачитесь? Ух, завертелся!.. Ужой на вилах. А крыть-та нечем. Так и вызволил батьку.
— Суть спора в чем?
— Как в чем? — мохнатые брови пленного удивленно поползли на лоб. — Нестор Иваныч коммунист настоящий, не то что красные да петлюровцы, жидами купленные. Кажному разрешает взять вещей по одной паре токма для себя, а возьмешь больше — расстреляет…
— Еврейский вопрос вами заострен…
— Нет, нет, ваша ясность, — кротким жестом «комиссар» отвел явный навет. — О еврействе, как вы изволили выразиться, у нас с вами изрядные расхождения. Погромные действа претят нам. И в программе нашей то место означено… Не о евреях речь — о жидах. Экспроприируем экспрапруаторов со всей революционной законностью. Батька сельские еврейские общины трогать не велит, оружию им вделил. А как-то по весне расстрелял свой отряд — душ двадцать — за разорение еврейской земельной колонии.
— Тонко, ничего не скажешь. Настолько тонко, что я лично не вижу разницы.
— Э-э, ваша ясность, не усмехайтесь… Вопрос в самом деле тонкой, а батька решает его мудро. Однова — еврейские халупы по Жандармской балке… Другое дело — тут, на Озерной стороне, по Катеринскому, всякие там… буржуи, словом…
— Мои войска погромов не устраивают. — Слащов нахмурился и тут же сменил разговор. — Махно кто сам? Из учителей, говорят?
— Бамагу имеет… Но, кажись, не практиковал. Когда же? Ему-то и годков всего ничего, тридцать первой. Все воюет.
— За что? За Советы?
— Мужицкие, — уточнил махновец.
— Большевики тоже за Советы… крестьянские.
— Э, не-е… А окромя крестьянских?.. Власть-та первейшая гражданином Лениным отводится пролетарьяту. А кто такия, пролетарьяты, а? По-нашему, беглые, от земли убегшие… Иудино семя. Бросивший землю бросит и отца с матерью, детей, кровь свою предаст, память колен. Как звестно, из села бегут лодыри, горлопаны. А куда бегут? Вот, в города, богом проклятые. Сбиваются в серые массы, голодные, оборванные, ни кола ни двора… В бараках ютятся, на общих нарах, како тюремные. Они-та и бузят, горлопанят… Свободу-де им подавай, власть…
Махновский «комиссар» уловил во взгляде белого генерала что-то обнадеживающее; лихорадочно прикидывал, где, в каком месте сокрыта его судьба, чутьем своим крестьянским силился выйти на едва приметную в потемках тропку, которая выведет его к воле, к жизни. По изменчивой властолюбивой складке губ, шевелению ноздрей, нервному дерганью рук и ног чуял — человеческая слабость, как-то: мольба о пощаде, слезы, трусость или предательство — претит деникинцу; особо чуток генерал к корыстному слову, лживому. Передергивает всего.
— Батька Махно объявил войну городам, ваша ясность. В них сосредоточие зла капитала и угнетения, вертеп разврата и божья кара. Призываем несчастных переселиться в села, вернуться к первородному земельному труду. Земля спокон веку…
— Большевиков расстреливаете?