Выставившись из-за тополя на ветер, Ворошилов раскурил погасшую было папиросу. Вроде и не новость, знает, что делается в дивизиях, правда, руки не доходят до более мелких подразделений; почувствовал, не уверен в действиях начдива, не наломал бы дров; воевать — одно, а овладевать сознанием бойца — совсем иное…
— Не упускай, Павел Васильевич, из своих рук расследование. Выявляй самые корешки мародерства. Выдергивай.
— Нужны победные бои…
— Прикрыть срам.
— Ну зачем так, Климент Ефремович…
— Нужны. И это довести до каждого бойца.
На съезде, у самого настила, возникла какая-то пробка. В людском гомоне, перекрывая гул ветра, выделялся сочный бас начдива; папаха и поднятая рука высились над головами конников.
— Что еще там? — Ворошилов тянулся на цыпочки, озираясь на высоченного военкома. — Ты видишь?
— Пушка с возилкой сцепились. Схожу подмогну.
— Тимошенко и сам растащит. Ты погоди, Павел Васильевич. Что хотел у тебя спросить… Апанасенко как?
Отозвался Бахтуров не сразу. Порылся в карманах шинели, достал перчатки; не натягивая на набрякшие кисти, покомкал, хрустя кожей, ткнул обратно, уже в один карман. Вопрос члена Реввоенсовета не то чтобы застал врасплох, нет, ждал — спросит; перед самим собой неловко, не может и определиться, правомерно ли наказание? С начдивов Апанасенко кинули на бригаду. Причины, ясное дело, веские: неудачи в боях, падение дисциплины. Да, все так. Но за боевые неудачи, тем более за разложение в частях, отвечает не один командир; не меньшая вина в том и военного комиссара. Он же, военкомдив, очутился в сторонке…
— Воюет Апанасенко.
Отговорка, пустые слова, чувствует Бахтуров; члену Реввоенсовета нужен другой ответ; не причастен он к «делу» Апанасенко, случилось то еще в корпусе. А интерес его надобно понимать глубже, через последние события. Да, политработник за все в ответе, за действия командира тоже. Видит, Ворошилов с себя ответственности не сымает за ростовские кошмарные ночи, тем жестче спрашивает и с других. О казачьей станице Багаевской недаром предупреждает…
— Обижен Апанасенко… Хотя вину свою и признает. А уж на то пошло, Вторая бригада меньше всех наследила… по мостовым Ростова.
— Больше всех и барахталась… в батайских болотах.
Не уловил что-то Бахтуров в тоне члена Реввоенсовета; склонен думать, сказано в осуждение. Черт дернул проверить, допытаться:
— Сам я барахтался там с ними…
Дождавшись, покуда рассосалась пробка, Ворошилов подступил ближе; голос упал до хрипа:
— Не терзайся, военком. Верно, неверно… сняли Апанасенко. Твердо знаю, с тебя, комиссара, в первую голову должен быть спрос. Да.
У соседнего тополя загрызлись кони; слышно, ординарцы накинулись усмирять их с помощью кулаков и крепкого словца. Ворошилов, потирая уши, прикрикнул в темноту:
— Петро, язык не распускай!
Не только люди, кони учуяли повеление — притихли. Дивясь про себя, Бахтуров до боли в челюстях ждал развязки; смутное нехорошее чувство не обмануло: у члена Реввоенсовета и о давешнем есть мнение.
— Не о том зараз речь, Павел Васильевич. Некогда нам, комиссарам, копаться в собственной душе, дай бог, в чужих бы чуть-чуть оглядеться… На то еще время придет. А Апанасенко поддержи, не дай дрогнуть. Побудь дольше у локтя. Обида, знаешь… штука коварная. Вторая бригада на сегодня лучшая в дивизии. Сохрани.
Ощутил, как кровь бросилась к щекам. Знает ведь член Реввоенсовета, что его, Бахтурова, гложет совесть за давнее, и он всячески пытается ее заглушить. Видать, оказывается, со стороны. В самом деле, постоянно держит за локоть бывшего начдива, не вылазит из 2-й, будто в дивизии других бригад и нет.
— А как с Тимошенко? Надеюсь, без серьезных трений?
— Серьезных нет.
— Все-таки?
— Притираемся, Климент Ефремович. Авторитет у бойцов честно добывает клинком. Одно у него… Шумно воюет.
— А как тихо воевать?
— Горяч больно в бою. Лезет, ну в самое… черту на рога! Недолго так и зарваться, напороться…
— На то есть ты, военком… чтоб командиру не зарываться.
Бахтуров почувствовал облегчение.
В пойменном левобережье Конная заняла обширный кут между Доном и Манычем. Дивизии сосредоточились в казачьих приманычских хуторах Кудинов, Ажинов, Елкин и Федулов; нет нужды напрягаться, готовиться к прыжку за Маныч — участок недавно отбит 9-й армией; справа, уже на левом берегу, у самого устья Маныча, захватила станицу Манычскую бригада 21-й стрелковой дивизии, слева, тоже за Манычем, Конно-Сводный корпус. От хуторов Манычско-Балабинский и Спорный, с боем перевалив дурную реку, конница Думенко третьи сутки рвется на Мечетинскую. Лучшей оперативной обстановки и желать не надо.