— Нашла «писателя»… Журнал «Творчество»… художественный. Газетчик я, — с хитроватым прищуром поглядел на жену; Надя знает, что заметка такая уже есть, и был ей благодарен — не проговорилась. — А кстати! Я обещал Ленсбери для его газеты написать статью об отношении Советского государства к религии.
Одолев чашку, гость отодвинулся от стола; упредил хозяйку, потянувшуюся было к самовару, сердечным жестом. Смущение, как видно, прошло, в позе проглянула раскованность; молодые глаза профессионально цепко хватались за каждую вещь в столовой. Можно не сомневаться, неловко пялить глаза, но уж наверное исподволь изучает и его, хозяина. Видит-то издали, на митингах.
— Что пишете? — спросил, обрывая затянувшуюся паузу.
— Трудно сейчас пишется, Владимир Ильич. Организационная работа, знаете…
— Работы у нас очень много. По всей стране. По сути, все заново организовывать. Вот и вам, писателям… Надо привлекать в литературу рабочих. Надо создавать молодую, новую совершенно, пролетарскую литературу. Выискивать пишущих, помогать им. И печатать. Все усилия направить именно на это. Надо радоваться каждому крохотному рассказу автора-рабочего. Присылают свои вещи рабочие в журнал?
— Маловато. Знаний, культуры не хватает…
— Знания, культура приобретаются. Конечно, безграмотность, какая у нас в России, скоро не ликвидируешь. Потребуются годы! А подумать… что годы? Пяток — десяток лет. Даже не жизнь одного поколения. А мы строим рабоче-крестьянское государство на века. Уже молодое наше поколение научится писать. И будет у нас превосходная, первая в мире пролетарская литература. Уверен. Еще мы с вами, Александр Серафи́мович, почитаем. И порадуемся. Вижу, и вы этому верите.
Положил на белую скатерть ладонь, потянулся к гостю:
— Заговорил вас совсем. Расскажите о себе. С кем встречаетесь? Больше с рабочими?.. Интеллигенцией?
— С теми и другими… помалу.
— А что вас, писателя… больше всего волнует в сегодняшнем дне?
Видел, хмурится, взгляд обострился. Нет, не голубенькие глаза у него… Серые, с металлом. Отвердел и голос.
— Волнует… как и всех русских людей нынче… война. Гражданская война. Наверно, напишу. Окончится вот… Пройдет время, уляжется… Болячки людские затянутся. Осмыслить надо события… Иначе как писать? Очерк, рассказ… еще так-сяк. А повесть? Роман?
— Роман написать… много, наверно, надо. Помимо главного… таланта. И сам материал… А вы с каких мест на… Дону, Александр Серафи́мович? — Перенял укоризненный взгляд жены: неудобно, мол, не знать. — Ну не вспомню сразу, поверьте… Женщины мои… читатели активные. И уж откровенно — ваши поклонницы. Сестра, Маняша… вовсе взахлеб.
— Мария Ильинична… не скажите… не стесняется во всеуслышание выразить автору не только восторги… — гость поерзал на стуле; неловко улыбаясь, оттягивал отчаянно мочку уха. — Доводилось всяко…
Наслышана Надежда Константиновна о застенчивости писателя; черта, как кругом считают, старомодная по нынешним временам. Сперва пожалела, что не успела предупредить — не любит Ильич излишне застенчивых и наивных. У Серафимовича застенчивость оказалась безобидной, просто трогательной. Наблюдая ненавязчиво, только слушая, она была довольна и застольем, и беседой; Ильич потянулся, видала, к светлому миру человека и наслаждался общением. Душевная зарядка. Вот чего ему недостает…
— Говорите, не стесняется? — Владимир Ильич довольно щурится — ему-то не знать сестру. — И вам?..
— А то кому ж…
— Фамильная черта Ульяновых…
По чуть приметному излому брови Надежда Константиновна поняла — не к месту вмешалась. В другое бы время да и в компании иной, более домашней, тема эта не запретная. Ильич гордится своими семейными симбирскими традициями; оба с сестрой ревностно их чтут и оберегают. Была благодарна гостю — тактично увел разговор.
— Вообще-то, высказать правду писателю… в глаза… кроме пользы, ничего не станется. Хотя не так просто иной раз…
— Почему? — пальцы Владимира Ильича, выстукивавшие беззвучно на скатерти, замерли.
— Как сказать, к примеру… Горькому? — Серафимович потирал стриженную низко голову с белыми висками.
— А что? Горький не меньше других нуждается в честном, правдивом слове… о своем творчестве. И з в е с т н о с т ь не ограждает. И не гарантирует от неудач. Или вы хотите сказать… б о я з н о? Ну-у, батенька мой, тут уж наша с вами п р и н ц и п и а л ь н о с т ь. Помочь ничем нельзя. Но знаю определенно… там, где э т о слово умолкает… гаснет и творчество. На том месте возникает неизбежно болотце. И затягивается тиной… Возражайте, Александр Серафи́мович, возражайте. Мое личное суждение. В конце концов мы теряем хорошего художника. А, так ли?
Гость пожал плечами: какие уж возражения.
— И все-таки вспомнил! С Медведицы вы… А?
Владимир Ильич победно глянул на жену, потом на гостя, явно довольный.
— Да, станица Усть-Медведицкая моя родина. Река Медведица самое впадает в Дон… Чуток не напротив Царицына.