— Как же, как же… Места громкие. Горячие места. Два года, считай… — Владимир Ильич вдруг погрустнел; сжимая ладони под мышками, задумчиво качал головой: — Есть вам, писателю, о чем рассказать… Именно у вас, на Дону, как нигде, гражданская война проходит особенно обостренно. Трудовые казаки, как и все среднее крестьянство, долгое время оставались потусторонниками, мучительно колебались, переходили из одного лагеря в другой. Потому так драматичны там и людские судьбы… Вот же Миронов… Ваш земляк! Усть-медведицкий казак. Слышали?
— Видал даже. Тут у вас, на нижнем этаже… В казачьей секции ВЦИКа. Прошлым летом как-то.
— Судьба Миронова героическая… но не менее и драматическая. Больше сердцем, нежели умом, воспринимает раскол и метания донского казачества.
Поднялся Владимир Ильич резко, заходил возле стола. Чувствовалось, сдерживал вспыхнувшее возбуждение; едва не силой заставил себя опять сесть.
— Да-да-да… Осмыслить. События огромной важности… гражданская война. Рушится, горит старый мир, перекипает в огне. И на пепелище… возводить нам новое здание. Невиданное доселе. Не нерукотворное, нет! Возводить руками… руками рабочего, крестьянина. Тем, кто сейчас с оружием… А осмысливать пройденное… войну нашу… надо с позиций новых строителей. Я политик, человек сугубо земной. А влажу в вашу область, духовную. Хотя противники наши, и дома и за рубежом, кроют меня почем зря… и романтик, и мечтатель… Политику надо уметь и мечтать. Вы согласны со мной?
Серафимович мягко улыбнулся.
— Думаю, писателю надо быть тоже политиком.
— Вот! То же самое я говорю военным… Надо быть политиком. И кончать войну. Сбрасывать Деникина в море. И хорошо… вы считаете так. Писатель в первую голову политик. На старых, известных, уж полагаться не приходится. Далеко не все п о н я л и и п р и н я л и нашу революцию. Бог им судья, как говорят. Наша н а д е ж д а… молодые силы, новые. И ничего, что их надо еще растить, воспитывать…
Проглядел Владимир Ильич, как выходила в прихожку Надя. Кто-то прибегал. Стоит в дверях, зябко кутаясь в пуховый платок. Лица на ней нет. Обожгла догадка: «Ростов». Поднялся замедленно, севшим голосом выговорил:
— Извините, Александр Серафи́мович… мне нужно идти…
Прислушиваясь к четким шагам, утихавшим в длинном гулком коридоре, Серафимович испытывал чувство жалости. Рушился некий мир, созданный им самим в воображении. Ему казалось, что они чаевничают в глухом хуторе, на родном Дону, — где в этот час горит под ногами земля, и в том пекле его сын, — пьют, обжигаясь, из бурлящего самовара, осторожно и экономно покусывая сахар…
На проводе Миллерово!
Весь день добивается. Бросив на рычажок трубку, Каменев поспешил в телеграфную. Нервы на коротком поводу. Другие сутки! Не ведает, как подействовали его указания. Сгруппировал ли командарм-8 силы на правом фланге? Отбросил ли противника за Дон у Старочеркасской — Манычской? Предупредил еще, район Новочеркасска удержать во что бы то ни стало. Тыл ведь Ростова! Командарму-9 развить достигнутый позавчера успех пехоты — использовать мощную конницу Думенко для удара во фланг и тыл противнику у Старочеркасской — Краснодворского, потребовать от Конкорпуса решительных и дерзких действий…
К вечеру, вчера же… На тебе! Противник перешел в наступление на правом фланге 8-й, занял Хопры, Семерников, Гниловскую… Ведет атаку на Ростов. В девяти-то верстах!..
В аппаратной душно, накурено. Мелькнула мысль: заметит Лебедеву. Безобразие. Сутками люди не вылазят на воздух. Стучат аппараты наперебой; вороха разноцветных мотков лент, будто стружек в плотницкой. Туго сбитые слои дыма под высоким потолком освещены заходящим солнцем. Шестнадцать часов. Солнце не село, удлинился день…
У стола, возле широкого окна, уже стоит Курский, военком. Массивный, на коротких ногах. Поспел раньше всех; Лебедев за разработками. Принимает ленту, вытекающую свежей сосновой стружкой из «Юза». Голая, лысая голова блестит в янтарном снопе света. Вглядывается издали в извивающуюся бумажную полоску. Выражения лица не поймешь; тяжелый взгляд, густые лохматые усы прикрывают наглухо рот, свисают на бритый мягкий подбородок.
На Знаменке Курский недавно, в декабре переступил порог. Есть у него свое ведомство — нарком юстиции; в годах, под пятьдесят, старый партиец, надо думать, кинут к ним, военспецам, на усиление партийной прослойки. Бывает нечасто, в оперативные дела не вмешивается; как член Реввоенсовета Республики и военком Полевого штаба обязан присутствовать на важных заседаниях. Нынче привело тяжелое положение под Ростовом; может быть, и по указанию Предсовнаркома…
Поздоровались поклоном — руки заняты.
— Сергей Сергеевич, подключайтесь… Тухачевский.
Выдернул торчащий обрывок из протянутого мотка. Привычно заскользила меж пальцев шершавая лента:
«Здравствуйте, т. Тухачевский, у аппарата т. Курский. Главком сейчас придет, а пока не откажите сообщить, что у вас нового?»