Предстоящая ночь должна решить судьбу Крыма, судьбу корпуса и его личную судьбу. Как-то так поспешно, в запале, распорядился своей честью, то есть жизнью перед Ставкой, а еще не продумал все в деталях, что к чему… Кольт к виску? Банально. Пошло. Что-то есть и иное… Некогда, потом…
Весь день метался генерал на воле. Ни в штаб, ни в вагон свой не вбегал. С утра прошагал по шпалам новой ветки в сторону Воинки. Версты три уже; «кукушка» пыхтит, обживает. Все шпалы пересчитал, как мальчишка радовался, глядя на копошившихся путейцев и согнанных татар на своих подводах. Тут же — им назначенный начальник дорог, инженер Измайловский; взмыленный, кричит, размахивает руками, самолично выверяет уложенные рельсы на глазок и прибором. С облегченным чувством оставил путейцев. Ветка будет, уверен; к завтрашнему бою, разумеется, не поспеют — понадобится и на даль.
Побывал и на аэродроме. Тут же, в полуверсте от вокзала, рядом с прокладываемой веткой. Приспособили под посадочную площадку выгон; бурьян выжгли, сровняли лопатами рытвины, вымоины. Сиротливо горбятся со вчерашнего два задрипанных «ньюпора»; их перегнали своим ходом из Качинской авиашколы, под Севастополем. Негаданно завернувший ночью мороз схватил радиаторы и маслопровода. С зари самой механики и пилоты толкутся возле них с зажженными квачами из масленых тряпок. Никак не заведут.
У натянутой наскоро палатки Слащова встретил пилот-наблюдатель Покровский. Ему поручалось не спускать сегодня глаз с Перекопского перешейка, держать связь с генералом Васильченко, обосновавшимся в Юшуни.
— Не раньше как через час, ваше превосходительство… — повинился молодой пилот, утирая паклей промасленные руки. — Пошкодил даже маслопровод… Заменили вот.
Прижмурился генерал на обжигающее морозом полуденное солнце. Через час… Значит, в три. Вечереет в пять. Маловато светлой поры. А ежели полетать дотемна и заночевать в Юшуни? Найдется ли там место, где присесть? Может, Васильченко вызвать на прямой провод, пусть солдаты очистят клок выгона? А как взлетит утром?
— Ваше превосходительство, — выручил пилот, понимая его тревогу. — Я останусь до утра в Юшуни. Беру с собой все необходимое…
Сник генерал. Чье еще оно будет, завтрашнее утро в Юшуни? Не потащишь за собой такую арбу ночью, когда подопрет. Косясь на ближний аэроплан, у которого копались люди, со щемящим чувством тревоги за пилота выговорил:
— Смотрите, поручик, по обстановке…
Не прощаясь, не пожелав, как делается в таких случаях, удачи, Слащов крупно пошагал прочь, к вокзалу.
На перроне — необычное затишье. Ни давки, ни беготни. Переступая рельсы, он издали увидал кучковавшихся штабистов; за ними жались оркестранты — духачи из комендантской команды. Не помнит, когда и брали они в руки трубы. Что же случилось? Кого так пышно встречают? Генерал Лукьянов предупредил бы…
— Пополнение, Яков Александрович, — улыбнулся Дубяго. — Поезд уже у семафора вон…
— Какое еще пополнение?
— Из Севастополя. Отцы-командиры сюрприз решили преподнести.
— Почему… Севастополя? Штаб формирования, насколько мне известно, в Симферополе. Полк офицеров-добровольцев капитана Орлова?
— Нет. Звонил генерал Лукьянов. Утром еще. Вы только ушли…
Бойко подкатил пассажирский куцый состав. Паровоз увешан флагами. Нестройно грянул отвыкший от парадов духовой оркестр. Слащов, зажимая ухо, с оторопью глядел на спускавшихся из тамбуров военных. Передний, в летней фуражке, задрипанной шинелишке, погоны новехонькие… на костылях! За ним — в терской форме, с подвязанной к шее рукой. Марлевая повязка забелела у кого-то на лице…
В глазах генерала зарябило от бинтов. Взбешенный, он близко подступил к офицеру на костылях:
— Что это за сволочь ко мне прислали?!
В неловком молчании — хриплый прокуренный голос:
— Обижаете, ваше превосходительство… Перед вами… офицеры, георгиевские кавалеры, ветераны Великой войны. Прибыли умереть за святую Русь…
Слащов потерянно заморгал припухлыми веками; одумавшись, покорно склонил голову в высокой куньей шапке перед возмущенно зароптавшей толпой инвалидов.
— Извините, господа… Мне здоровые бойцы нужны… Порыв ваш я ценю… умереть… Но жертву не приму.
Повернулся к Дубяго, сквозь зубы приказал:
— Всех в госпиталь!
Шел в аппаратную, едва сдерживая ругательства; выскажет начальнику крепости Субботину… Надо дезертиров ловить по кабакам, а не инвалидов собирать в госпиталях и присылать на фронт…
Поздно вечером, когда Слащов расстался уже с Петром, попугаем, и подумывал зайти к Софье в купе, чтобы потом исчезнуть в штабе до утра, вбежал без черкески и папахи, в малиновой шелковой рубашке Сережа Фрост. Адъютанта подняли с постели. Разгребая пятерней свалявшуюся кудлатую голову, виновато заговорил:
— Яков Александрович… до вас какой-то цивильный… В котелке, черном пальто… Добивается строго.
— А ты, вижу, трухнул…
Жестом адъютант дал понять, что он не в форме, и тряхнуть как следует настойчивого просителя неловко.
— Так что нужно ему?.. И кто таков? — добивался генерал. — Почему гражданское лицо… ночью… в расположении штаба корпуса?