Удачно сложилось, что Тюленев попал в строй, и именно в 4-ю. А еще удачнее — во 2-ю бригаду. Сменщик под стать комбригу Мироненко, наверняка достойный, нутром чуял Детистов. Хотя Тюленеву надо еще это доказать, тут же доказать, в бою. Сотни глаз следят сейчас за ним, так же как и он, военком. Командарм давно его прочил в комбриги, добро не давал член Реввоенсовета: мягок, мол, застенчив. От Ворошилова пошла «красная девица». А что, горлохваты нужны строю?.. Или всякая сволочь, кляузники, доносчики?..
И опять Детистов вернулся мыслями к разжалованному комполка. Повертел головой в надежде увидеть знакомый ушастый расхристанный шлем, защитную суконную венгерку с серой опушкой и гнедого дончака. Уж не среди последних искать. Да где найдешь в такой орущей, скачущей ораве! Бой — вот он оселок, на чем оттачивается совесть, оттачивается и вскрывается. Вернее средства определить, кто есть кто, нет. Как желал комиссар удачи этим двум людям, комбригу и комэску…
Что-то произошло. Детистов проглядел, как белая конница отскочила в сады. Взору предстали пушки и пулеметы. Вот, рукой достать, саженей двести, не боле. Не успел что-либо подумать, перед лавой вздыбилась огненная стена. Взрывы снарядов, пулеметный треск смерчем ворвался в самые глаза…
Заметались всадники, разворачивая коней. Уже никакая сила не могла их толкнуть вперед, да никто и не пытался это делать. Выйти из смерча, из зоны огня, укрыться за увалом — единственное желание, обуявшее всех…
Столкнулся Детистов с комбригом уже в балке, откуда начинали атаку.
— Дали нам жару… товарищ военком!
— Урон вроде терпимый… — Детистову хотелось успокоить его, поддержать.
— Лиха беда — начало…
Тюленев пылал белявым чистым лицом; обычной застенчивости в серых кротких глазах как не бывало. Нетерпение, здоровая злость — так и перли из него, ладного, утянутого ремнями, слитного воедино с буланым лысым красавцем. Ахалтекинец храпел под ним, выгибал тонкую изящную шею, недовольный, что им помыкают, не дают повод.
— Кажется, опять появились из садов казаки… — Он указал кивком на машущего шапкой наблюдателя на увале. Вынул спокойно портсигар, угостил папиросами окружавших командиров и вестовых. — Выдержки генералу Павлову не занимать. Теперь уж увереннее нам надо идти… Сюрпризов больше не будет. Честно померяемся клинком…
— Я не уверен, — выговорил Детистов, прикуривая от его папиросы.
Подскочил разгоряченный начдив в сопровождении штабистов и вестовых. Конь взмыленный, запененный; упаренный и всадник. Отдуваясь, Городовиков безжалостно растирал папахой мокрое красное лицо.
— Комиссар!.. Делать будем что-о?.. И командарм молчит. Третьего вестового погнал!..
— Генерал Павлов подскажет, Ока Иванович, — за военкома ответил, лучисто усмехаясь, Тюленев; видать, он еще не осознал, что смена должности начальника армейской разведки на комбрига поставила его в прямое подчинение этим двум людям.
Именно усмешка комбрига, ясная, наивная, и взорвала начдива:
— До ветру… с подсказками беляка! Стена, говорю… Огненная! Напоролись грудью… А конницу еще не пускал…
Из-за спины подали Городовикову клочок бумаги. По лицу его Детистов догадался, откуда весть. Подмигнул смутившемуся Тюленеву, подбадривая.
— Ну, вот… сам Ворошилов! — начдив обрадованно потряс бумажкой, ткнул ее в полевую сумку. Успокоенный, обычным своим голосом сказал: — Брать будем Егорлыкскую… Перестраивайся, Тюленев. Как высунут конные казаки на выгон… вместе пойдем. Всей дивизией. Тимошенко подсобит.
Вскоре загудел истоптанный выгон под тысячами копыт…
Ощущение времени Майстрах утерял. Проглянуло как-то солнце в прореху облегченных светло-голубых облаков и скрылось. Не все появлялось, краешек; помнит, розоватый свет — значит, дело к вечеру. Часы стали! Чего сроду не было. Заводил ведь утром, как обычно.
Не покидал удобный командный пункт. Истоптал огромную круговину, всю маковку кургашка; содрал подошвами слой чернозема в четверть, добрался до ярко-рыжей глины. Руки одеревенели — уже не держат бинокля. А глядеть надо…
Пехота упорно продвигается. Передние цепи штыками выбили корниловцев из окопов, выдвинутых на выгон сажен на двести; белые укрепились на самой околице станицы, в канавах огородов и садов.
Но это было с час-полтора назад! Уже успели произойти драматические события на флангах. На правом сильно вредят бронепоезда; выкатываются на открытое и шпарят прямой из тяжелых картечью. Колпаков с гаявцами и блиновцами, наверно, могли бы уже прорваться к вокзалу. Помешала казачья конница; прикрываясь огнем артиллерии, она потеснила кавалерию. Обнажился правый локоть пехоты, 3-й бригады, выдвинувшейся уже к станции Атаман. У насыпи, возле семафора, залег сам комбриг Тихомиров. Загонял вестовых — требует «огоньку». И в какой уже раз батарея сорокадвухлинеек отгоняет броневики за станцию, а гаубичный дивизион рассеивает казачью конницу…