Сам Павлов это понимал, и ему хотелось как-то выказать свою особую признательность. Причина холодного отношения к нему со стороны донских гражданских верхов и рядового офицерства была очевидна; чужак он, генерал Павлов, не казак, родился не на Дону, Дона не знает, в Великой войне не участвовал — в 1914—1918-м командовал кавалерийским корпусом в Персии.
Начал недурно, совсем недурно. Кинжалом прошелся в Приманычье, вверх по каверзной реке Маныч, выкинул на правобережье всю 9-ю армию красных; пехота не в счет — конницу знаменитого Думенко перемахнул через трехверстный лед, почти всю корпусную артиллерию его из прорубей вытащил, пятнадцать пушек. Генерал Сидорин спецкурьера присылал аэропланом — благодарил. Попали под удар еще кое-какие части, конные и пехотные; венцом похода явился разгром 28-й дивизии Азина 10-й армии; сам начдив попал в руки. Мальчишка, молокосос, ни роду ни племени, из прибалтов; однако у большевиков приметный — орденский знак со знаменем красным оказался на лацкане френча.
Все бы славно — не снежные бураны да морозищи. Пошкодил мороз страшно; красные пули и осколки меньше нанесли вреда. В самый буран и бес попутал — думал, на Конную нарвался. Промашка вышла…
За чаем генерал опять вернулся мыслями к предстоящей встрече с командующим Донской армией. Мелочи не упустить, они всегда таят в себе непредвиденные осложнения. Вплоть до того, как одеться самому. Конечно, в парадную форму. Но и здесь подводные камни. Как взглянется?.. До парадов ли нынче? Сидорин не из «чинуш», внешняя бравада ему препротивна; всей белой армии известно о его демократизме, открытом неприятии монархии. Казак, во всем казак. Дерзок и на язык, особенно в своей высшей среде; это несомненно влияние начштаба генерала Кельчевского. Деникин ему потакает; с Врангелем были на ножах. Теперь барон не у дел — где-то в Новороссийске готовит «плавучие средства» к эвакуации.
Едва не вырвался у Павлова наружу ехидный смешок. Мотив только, «эвакуация», лишь бы чем-то занять отстраненного генерала. Об эвакуации и речи нет, оставлять Россию никто не собирается. Дальше отступать опасно, это верно: Дон и Маныч — позиции выгодные; состояние войск после длительного и тяжелого отступления нормализовалось, дух, слава богу, перевели. Казаки держатся за Дон, как дети за батьковы штаны. Это одна из очередных усмешек язвительного Кельчевского.
Вспомнил генерал, среди ночи ему докладывали о прибытии из Ставки людей полковника Ряснянского; интересовались плененным красным начдивом Азиным. Обеспокоенно оглянулся на вестового, прислуживающего за столом. Завтракал Павлов всегда один; не торопился, подолгу жевал, цедил из тончайшего стакана свежезаваренный персидский чай (привычка!). Скрытая ото всех и, пожалуй, главная цель такого полезного времяпрепровождения — обдумывание на свежую голову.
— Демьян, а что там с пленным этим… Как его?..
— Азин, ваше превосходительство, — подсказал вестовой, чернобородый дядька с лычками урядника и солдатским крестом, перекладывая с руки на руку вафельное полотенце. — Сбираются увозить на Тихорецкую.
Затея тайной службы полковника Ряснянского не увлекала генерала Павлова; у него свой, чисто военный, альянс с пленным. Контрразведка желала бы склонить красного начдива на свою сторону, если не оружием послужить, то словом. Пустая затея. Добиться бы от него цифр. Цифры — дело важное, нужное.
— Поставь еще один прибор, голубчик, да ступай к коменданту… — попросил генерал, откладывая надкушенный кусочек хлеба с маслом. — Вели привести пленного. Как бишь его величают по батюшке?.. Вызнай там заодно.
Генералу Павлову перевалило за пятьдесят. Возраст для военного, особенно строевого, критический. Прыгать в седле, летать с обнаженной шашкой в атаку не по силам — огрузнел, обмякли мышцы, душа опустилась на землю, сложила крылья. Нет полета, нет вдохновения. В Персии еще собирался в отставку, после юбилея. Но не бросишь же горящий дом. Тем более доверили лучшие донские конные части — 4-й и 2-й корпуса. Доверие надо оправдывать.
На возню у порога генерал тяжело повернул седую голову, мешала полная шея. Надел на мясистую переносицу золотое пенсне. Прежде чем разглядеть у двери человека, изнеженными ноздрями уловил запах несвежего белья, грязного тела. Поколебался, приглашать ли к столу, как намеревался. Может, просто посадить поближе, к окну — видеть бы лицо.
— Присаживайтесь… — неопределенно кивнул генерал; заметив, что тот, шагнув от порога, оглядывается вдоль стен, на какой стул сесть, уточнил: — К столу прошу… позавтракать.
— Время моего завтрака, генерал, прошло. Завтракаю я в пять. Сейчас примерно восемь… Развиднелось уже.
— И вас… кормили?..
— Пока нет.