Во время второго заседания, часов около десяти, прибыли делегаты от Усть-Хоперской станицы, первой поднявшей белое восстание — восемь казаков-стариков. Сомнения рассеялись… контрреволюция докатилась до родной станицы. Ужасы гражданской войны пришли… Эти мысли охватили мозг, передались сердцу, душе. Под их тяжестью он в последний раз обратился к прибывшим делегатам. Глупец! Даже в эти роковые минуты не терял слепой надежды речами, взывающими к совести и мудрости, остановить руку, занесенную над революцией, руку по темноте и невежеству протянутую Краснову. Захлестнуло ощущение большого душевного подъема, говорил страстно, убедительно, и казалось, делегаты готовы вот-вот заплакать. А он как дите малое радовался, слепец! А впрочем, почему же слепец? Он ясно видел грядущий ужас на берегах родного Дона и как человек, жадно тянущийся к совершенству на этой грешной земле, не мог не радоваться всякой возможности отдалить кровавый ужас.
Торжественные минуты были неожиданно нарушены черной вестью: разъезды усть-хоперцев подошли к «Пирамидам»… «Что же это вы, старики, предательством занялись?!» — загремел на весь зал. Было ли недоумение на их лицах искренним… черт разберет теперь!
Медлить нельзя. Четверых делегатов оставил заложниками, четверых под конвоем направил к разъездам — для переговоров со своими. Один, улучив минутку, шепнул: «Ради бога, спасайтесь сами… Цель налета — захватить вас во что бы то ни стало. Мне точно известно…» Возвратился расставлявший посты Михаил Савищев, член исполкома, и доложил: окраины станицы и военный склад заняты, красногвардейцы сдались без выстрела… Больше его не видел. Савищев, может, единственный честно работавший в исполкоме, долго еще скрывался в станице, но, кем-то выданный, был расстрелян кадетами.
Отдав распоряжение членам исполкома Мухину и Старикову о вывозе казначейства в Михайловку, бросился на улицу выяснить начавшуюся перестрелку. Выяснил скоро: «гарнизон» разбежался, сдав оружие, глава красногвардейской дружины Сенюткин обернулся ставленником кадет…
Дорога была каждая минута. Поручив матросу Сазонову наблюдать Воскресенскую улицу от тюрьмы, а бывшему офицеру из учителей Крапивину — верхнюю площадь, вместе с остальными служащими исполкома поспешил к переправе. По докладу Старикова, коему поручалось обеспечение переправы, там находились два плоскодона, несколько лодок и вооруженная охрана из рабочих.
Старик Дон разлился во всю ширь. Лил дождь. Сильный юго-восточный ветер вздымал большие пенистые волны на стальной груди старика, по которой где-то тут же, как гласит предание, когда-то скользили струги Стеньки Разина.
Отпустив с богом четверых заложников, он и еще человек двадцать с трудом переправились на левый берег Дона. При их появлении какой-то наблюдательный пост, сверкая пятками, скрылся в хутор Березовский. Выходит, уже ждут. Минуя хутор, пошли по пескам напрямик. Оставив позади четырнадцать верст, дотащились до хутора Подольховского, откуда на земских лошадях выехали в станицу Кепинскую. Вслед, нагоняя, неслась конная погоня из казаков Ново-Александровской и Скуришенской станиц. Случайно прихватив у Подольховского вторую группу с деньгами, уже переправившуюся через Дон, прекратили погоню. Мухина расстреляли; Старикова и Селиванова отправили в Новочеркасск, откуда они «почему-то» бежали, переметнувшись на сторону контрреволюции — не иначе, и следы их затерялись.
12 мая гвардии полковник Еманов, назначенный начальником усть-медведицкого гарнизона, уже был счастлив сознанием, что мог отдать приказ о ношении офицерами царской формы. Заблестели погоны, пуговицы, зазвенели шпоры… Но все это так взбудоражило казачью массу, живо напомнив «прелести» прошлого, что она не на шутку взволновалась. Приказ был отменен, а незадачливый полковник обращен к другой деятельности. Грубо, неумело коснулся он не затянувшейся еще раны, нанесенной царским самодержавием, и едва не погубил дело кадетского восстания.
Положение спас офицер Виденин, председатель Совета вольных станиц и хуторов. Сей пресловутый «совет» противопоставлялся Советам рабочих, крестьянских и казачьих депутатов от трудящихся масс. Фиговый листок, которым кадеты прикрывали свою контрреволюционную наготу от глаз казачества, этого «взрослого» политического младенца. «У нас Советы. Мы за Советы…» — кричали и писали повсюду. Краснов торжествовал победу…
Загляделся в окно, мутное, непромытое; краем коснулось сознания выбеленное октябрьское небо — северное, московское, не то что на Дону…