— Удивляет горячность ваша, товарищи, — с укором качал он головой. — Перед вами пример хладнокровия и выдержки… сам докладчик. Казалось бы, Феликсу Эдмундовичу по должности положено неистовствовать… в адрес террористов. А кто… они? Мы не знаем… Пока не знаем! Их следует выявить. Огульно обвинять… знаете… тоже совершать преступление. Бомбу бросал в окно враг. Но врагов у нас с вами много. Кто они, остатки уничтоженного на днях «Национального центра»? Или из Питера, из не выявленных еще белогвардейцев — участников разгромленного восстания на Красной Горке? А может, блуждающие левоэсеровские, анархиствующие бандиты? Нет, нет, не годится нарушать свои революционные законы. Выявить виновных, поймать… и наказать! Наказать самыми суровыми мерами. Вчерашнее покушение на собравшихся в Московском комитете не должно отразиться на обычной деятельности Вэчека. Никакого «красного террора», никаких массовых репрессий, никаких облав и арестов по подозрению, никаких заложников…
Приняли директиву о проведении митингов и утвердили проект резолюции.
Нарочно затянул перерыв. Уляжется возбуждение, остынут страсти. Военные вопросы — гвоздь повестки — вызовут новую волну. Понимал, миром не обойдется; сколько человек, столько и мнений. Черкал под фамилиями выступающих, пытаясь предугадать, кто из них что может преподнести. Тревога брала за позицию Троцкого к записке главкома о плане операции на Южном фронте. Поддержит? Найдет доводы против? Встанет в позу? Никогда не знает, как поведет себя наркомвоен…
Народу нынче немного; преобладают военные. Мест хватило всем в кабинете. Не хотелось в большое помещение, тут уютнее, привычнее и голос не нужно надрывать. Не отрываясь от своих заметок, Владимир Ильич боковым зрением видит — расселись. Сбоку, умащиваясь, шумно отдувается Крестинский; под ним постанывает стул. С правой руки — Стасова, не отрывается от своих бумаг; за нею — Розенфельд-Каменев. У приставного стола, в ближнем кресле — Троцкий; торчит буйная шевелюра, поблескивает золотое пенсне. В другом тяжелом кресле, далее, утонул Смилга; почти всегда возле своего духовного наставника. Его видит хорошо — коротенький, большеголовый, тоже в золотом пенсне.
Два другие кресла, напротив, заняты Склянским и Гусевым; тоже почти всегда локоть к локтю, неразлучны. Склянский, как обычно, помалкивает при своем патроне; вот и сейчас, насуплен, рисует в блокноте, не подымает глаз; знает, о чем будет речь и что могут здесь сказать; нет сомнений, известно ему и то, с чем выступит Троцкий. Гусев позавчера получил новое назначение — руководить Московским укрепрайоном. Сидит озабоченный, план главкома Каменева его уже не так остро волнует.