— Сергей Константинович… все не вышли на Конный корпус? — спросил, зная и сам, связи нет; полагался на сообразительность штабиста.
Мацилецкий недоуменно вздернул худые плечи — докладывал ведь утром, перед отправкой из Воронежа. Что-то прояснилось в его взгляде, усталом от многосуточного сидения в аппаратной вокзала.
— Да, связи с Буденным все нет, Климент Ефремович… Тут еще новость… У станции Латной, перед Касторной, тоже взорван мост.
Егоров поднял голову. Глядел на толпившихся у двери, отходя от своих мыслей.
— У Латной, говорите?.. Да, с мостами этими… Хватим еще…
Все утро Егоров провел в их вагоне. Позавтракали вместе; наверно, все-таки командующий присматривался, и не только к Мацилецкому…
Почти сутки ожидали завершения ремонтных работ на мосту у крохотной станции Латная. В Касторную прибыли на рассвете. И тут задержка — в тридцати верстах взорван мост.
Долгому терпению Сталина пришел конец. Безвылазно сидел в салоне, посасывая носогрейку, с головой зарылся в бумагах; тут — на́ тебе — сорвался, побывал у злосчастного моста. Дал разгон начальству саперной роты, сонно копошившейся у сваленного пролета. Бурчал себе под вислый нос что-то по-грузински.
Сушняку в костерок подбрасывал Щаденко, тенью скользивший за ним по давней царицынской привычке:
— С месяц, как занята местность… А работы начались вот-вот. Не ваш поезд, Иосиф Виссарионович, неизвестно… когда бы еще и зашевелились.
За речкой, по другую сторону моста, пыхтела «кукушка»; у открытой площадки копошились люди — что-то подвезли. Сталин недовольно покосился на Щаденко; привлеченный паровозом под парами, не удосужился произнести просившихся наружу резких слов. Повернулся к Егорову, стоявшему у самого края уцелевшего пролета.
— Двинемся в Старый Оскол на паровозе…
Глядя на металлические ребра обвалившейся фермы, Егоров согласно кивал. Ворошилову понятен их бессловесный разговор: помыслами оба в Харькове, на главном направлении. А они тут топчутся уже две недели, у Воронежа, воюют с железнодорожниками и местными властями, часами, а то и сутками торчат у каждого паршивого мостика. Рвали отступающие шкуринцы да мамантовцы; славно поработали подрывники…
Шли гуськом по льду, тропочкой, слабо пробитой в глубоком снегу. Первым вызвался Пархоменко; пройдет такая глыбища — бояться всем нечего, кроме, может, командюжа; тоже мужичище не обделен. Далеко виднелась кожаная тужурка; за ним косолапо ступал Сталин, то и дело выпутывая ноги из длинных, терзаемых ветром пол шинели. Ворошилов угодил вслед за Егоровым, не поспевал за его просторным шагом. Шествие замыкал Щаденко.
Не успела улечься зима, с морозами, снежными заносами, подкралась оттепель. Явление не редкостное на Верхнем Дону. К вечеру потянуло с теплого степного края; свинцово-серое небо, подпаленное заходным блеклым солнцем, у самой кромки обуглилось, подернулось пеплом. Забелели с левой руки дальние бугры, оттеняемые мохнатыми, аспидно-багровыми тучами; заворочалось, закипело над головой. Ожило небо. Ноздри ловили сладимые теплые струи, отбиваемые ожившей полынью…
Орловский стоял у бровки перрона. Шевеля ноздрями, оглядывал сквозь очки взлохмаченное потемневшее небо, городок, приземистый вокзал. Новый Оскол расположением и зданиями напомнил ему большую горную деревню. Кутаясь в овчинный полушубок, вбирал худую шею в поднятый ворот. С утра почувствовал озноб, ломало все тело. Выпил порошок; Локатош, криво усмехаясь, махнул на удалившегося из купе лазаретного доктора, старичка в длинной, не по росту, шинели, плеснул в граненый стакан из неприкосновенного запаса. Поспал днем под стук колес; не знает уж, какому богу молиться, — отпустило. В конце концов, и спирт — медицинский. Осталось слабое недомогание, кружение в голове.
С полчаса, как подкатили в Новый Оскол. Тут уже ждал вестовой с запиской от Ворошилова — не срываться с места. Вызнал у конника-вестового о пропавших два дня назад из Касторной; оказывается, вчера вечером их подхватили на этой станции теплые сани, набитые сеном, с полуэскадроном охраны и умчали в какое-то село Велико-Михайловку — в штаб Конного корпуса. Недалеко, верст до двадцати от железной дороги.
— Командиры прибудут вот-вот, — упредил вестовой, безусый, скуластый парень, с голубыми яркими глазами, в бурке, кубанке и с алым башлыком.
— Давно в коннице? — попытался Орловский завести разговор.
Конник выявил гордый, до обидного независимый норов; по его, все, что следовало, он доложил, остальное некасаемо. Ответил взглядом, кривя обветренные мальчишеские губы, воюем, мол, и тут же отошел.