Вспомнился вечер в купе со Щаденко; тоже о доверии шла речь. Не иначе тогда на станции Грязи в этом же салоне — может быть, донецкий хохол и сидел в этом же кресле — вели они разговор о нем, Ворошилове. Осенило: не случайно именно со Щаденко получили назначение в Конную. Да, дело рук Сталина. Догадка подняла настроение, можно сказать, окрылила.
Сталин усмехнулся.
— Ну вот, понял…
В самом деле, кому мог Сталин доверить сальскую конницу? Отдать на откуп военспецам? А куда они ее поведут?..
Показалось, кто-то топчется в тамбуре. Повел ухом на дверь.
— Никто нам нэ помешает.
— О командарме я… — Застигнутый врасплох, Ворошилов нежданно для самого себя пошел на откровение: — Справится?..
— Так уж и беспокоит…
В голосе не издевка, нет — теплые нотки, дружеские; Ворошилов воспринял как благодарность за свое откровение.
— Помню… У Думенко Буденный был исполнительным помощником.
— Такое впечатление осталось и у меня, Иосиф Виссарионович. И Щаденко делился…
Чуткие брови Сталина распрямились, освободив худое смуглое лицо от постоянного напряжения, озабоченности. Редкие моменты благодушия посещают этого человека; он, Ворошилов, их просто помнит и может пересчитать по пальцам. Случалось в Царицыне, когда дважды-трижды крепко трепали красновских казаков у самых городских окраин.
Теперь, именно в эти дни, Сталин на коне, на белом. Недели три назад в Липецк дошла весть о награждении его орденом Красного Знамени — за перелом в военных действиях под Орлом, да и на всем Южном фронте. Обратил внимание, когда вошел, знака на френче нет. Наверно, еще не вручили…
— С вас причитается, Иосиф Виссарионович…
Клубы дыма чаще повалили из-под вислых жестких усов. Не понятно, слыхал ли? Все-таки слыхал — заметно по прищуру. Удивило и озадачило равнодушие.
— Буденного надо поддержать. И использовать его авторитет. Ты сможешь… Конники знают тебя. Примут. И Щаденко нэ чужой для них… Другое дело, как его использовать. Я прикидывал… поручить формирования. В Десятой, помню, он занимался упраформом. Егоров тоже считает так.
У Ворошилова засаднило под ложечкой. Наверняка решена и его участь. Что припало? Ну да, политработа — ячейки, ячейки, ячейки… Разумеется, собрания, митинги. А что еще? Снабжение… Не возьмет на себя, боже избавь! Мотаться черт-те где по тылам, выколачивать исподнее, подковы, ухнали… Сашке такое по плечу. А ему… Нет, нет!
Взгляд Сталина притягивал, опутывал невидимыми веревками; шевелил плечами, казалось самому, неприметно, будто желал проверить, прочны ли пута и можно ли порвать. Нет, не знает он Сталина; то, что сохранила память из времен более годичной давности, ничего по сравнению с тем, что видит сейчас, ощущает.
В Царицыне Сталин просто не тратил слов, делал все по-своему, не советовался, не предупреждал; действия его, председателя Военсовета СКВО, были неожиданны, и предвидеть их невозможно. Теперь он г о в о р и т! Не говорит — проникает, входит в душу; активность, заинтересованность совершенно преобразили его и внешне. Сошла постоянная хмурость в глубокой переносице, вроде посвежел лицом, ожил и блеск горских глаз.
Успехи на фронте? Как помнит, боевые удачи, хоть и малые по нынешним временам, не преображали Сталина до такого состояния; во всяком случае, внешне не проявлял тогда даже легкого возбуждения.
За спиной все-таки что-то происходит.
Да, вошли. Прослушал скрип двери, а шаги приглушил яркой расцветки персидский ковер. Выдал взгляд Сталина, брошенный им навстречу вошедшему, короткий и странно замерцавший, чуть-чуть мигнул, похоже как дрогнул ламповый фитилек от хлопнувшей двери.
Еще не осознав, почему вошли без стука, без доклада, Ворошилов смутно почувствовал, что Сталин не только не возмутился, не проявил беспокойства, напротив, ждал этого человека; некстати вспомнил и успокоительную фразу, дважды повторенную, мол, никто не помешает. Явно, не помешали.
— Командующий Южным фронтом… товарищ Егоров, — представил Сталин, не шелохнувшись в кресле. — Ворошилов.
Глупее ничего не придумал, как приложить руку к виску с непокрытой головой — выдал свое воинское невежество. Добро, догадался назваться полным именем.
— С товарищем Ворошиловым нас давно связывает… И не мало. Видались, право, накоротке…
Палили на медленном огне. Спасибо Сталину — кивнул; присел, а то бы так и торчал пнем. Уже ощутив под собой успевшую остыть кожу кресла, закурив за компанию, Ворошилов постепенно, с придыханием начал постигать реальный мир происходящего вокруг себя; видел стены салона, крашенные золотистой, солнечной краской, но не воспринимал их как преграду; какое-то время ему казалось, будто он где-то в степи, на буграх, в знойный полдень, кругом необозримый простор. И только вглядевшись в сидевшего обок командюжа, вслушавшись в разговор, он ощутил, что наваждение исчезло.
— Не знаю, сколько нам сидеть в Воронеже… Доложили, донской мост будет восстанавливаться не меньше трех суток.
— Много. Поднять все ремонтные бригады. Население. Далеко?
— Верстах в девяти.
— От Буденного вести есть?
— Штакор отозвался из Старого Оскола… Погребов, начальник штаба. Комкор при частях.