— Сам-то хоть знает Буденный… что мы уже в Воронеже?
— Ищут его, товарищ Сталин…
Не поверил Ворошилов своим глазам и ушам. И в голосе, и в лице, широком, выбритом, с большим красивым ртом и волевым подбородком с заметной впадиной и в поставе крупной белокурой головы было столько покорного! Егоров в его представлении другой человек: волевой, властный. По каким-то признакам в короткое свое пребывание в Серпухове вынес, что Сталину с ним будет нелегко. Всего-то полтора месяца! Наизнанку все вывернулось. Командюжа будто подменили. Куда девались тот взгляд, каким он тогда окинул его, Ворошилова, и та усмешка, явно высокомерная…
— Так что ви один… рядом с командармом.
Сперва Ворошилову подумалось, что слова эти обращены к Егорову. Нет, Сталин глядит на него, в упор, не моргая; показалось, под усами скрыта усмешка. Смысл коснулся сознания, дотронулся едва-едва… Может, ослышался? Нет-нет, не ослышался. Ему, члену Реввоенсовета Конной, отныне о д н о м у быть рядом с командармом. И иного смысла просто нет. Сталин наглядно п о к а з ы в а е т роль политического работника при военачальнике. А усмешка все-таки есть… В голосе.
Завозился в кресле, лишь бы упрятать свою догадку куда подальше. Увидит! Егоров даже не пытается вникнуть не только в скрытый смысл слов Сталина, но и вообще в суть их разговора.
— А политотдел в корпусе?.. — спросил Ворошилов с умыслом, желая вызнать, не лучше ли ввести в курс их беседы и третьего.
— Нэ знаем… Приедем, глянем… Как, товарищ Егоров?
Едва заметно Сталин кивнул — желание его, Ворошилова, уместно.
— В Реввоенсовете Республики… и в Ставке о Конкорпусе мнение, мягко скажем, нелестное, — подтвердил командюж.
Сталин пыхнул трубкой. Вынул ее изо рта, заговорил:
— Главное командование из своего прекрасного далека… видит только негативную сторону… и совсем нэ желает замечать светлую. Сам предреввоенсовета и его присные имеют возможность наблюдать конницу из щелей бронепоездов и окон вот таких вагон-салонов. Телеграмм Троцкого на верха и членам Реввоенсовета Южного фронта, бывшего, за лето и осень скопилось множество. Вон они, в сейфе. Обвинения самые серьезные и категоричные… И в мародерстве, и в пьянстве… как в частях, так и среди командного состава.
— Куда же смотрят… политработники?
Ворошилов потерянно перевел взгляд с члена Реввоенсовета фронта на командующего; откровение при третьем «лишнем» — в его понятии — ошеломило. Тут же почуял, что причины для тревоги нет; Сталин знает, о чем и с кем говорит. По лицу Егорова заметно, что подобные разговоры он слышит не впервой, мало того, разделяет их. Какое-то неизъяснимое чувство, теплое, близкое к доверию, ворохнулось в нем; само собой для него, Ворошилова, пришло объяснение первому впечатлению о взаимных отношениях между этими большими людьми. Командюж явно попал под влияние члена Реввоенсовета; в чем кроется причина такого скорого влияния, постичь сразу трудно. Знает по себе, Сталин подчинять умеет; приемы у него самые разные — от негромкого слова, полного убийственной логики, до грубого нажима.
— Меры потребуются… — Сталин уходил взглядом в себя; появилась жесткая складка на переносице. — Меры самые крутые. Троцкий на днях вызывал к аппарату Серебрякова… Требовал ответа. Идут сигналы…
— Да, да, — закивал Егоров. — Состояние конницы внушает тревогу. Части грабят население, в штабах пьянство… Это грозит разложением…
По шевелению бровей Сталина было видно, что поддакивание Егорова ему не понравилось; наверно, это почувствовал и сам командюж — умолк, скрестив руки на широченной груди, отвалился в кресле.
— Потребуется тотчас подтянуть комиссарский состав… проверить комячейки… привлечь к ответственности кое-кого из комиссаров и командиров, замеченных в грабежах и попойках. По докладам… пьет начальник штаба корпуса… Погребов.
— Сместить! — невольно вырвалось у Ворошилова; восприняв молчание за добрый знак, высказал мысль, приходившую ему среди ночи в холодном купе: — Разве нельзя подобрать на должность начальника штаба армии… из военспецов? Коммуниста, преданного революции…
— У вас есть такой человек? — спросил Егоров.
Ворошилов всем существом потянулся к члену Реввоенсовета фронта; на этот раз язвительная усмешка остудила. Конечно, Сталин догадывается, кого он имеет в виду; знает сам Мацилецкого по Царицыну и, может быть, прикидывал в этой должности и, видно, отверг. Не рискнул назвать.
В Воронеже Ворошилов даром времени не тратил. Уяснив свое место в Конармии, засучил рукава. Постоянно ощущал на себе пристальный прищур, понимая, что его поддерживают; мало того, он единственный, на кого Сталин положился. Давно не испытывал такого прилива сил; гнет с души свалился — «липецкое сидение» осталось позади, казалось кошмарным сном.