— Ну Морок точно не из твоих краев. Он, вроде, местный.
— Как знать, — пожал плечами Рихард. — Ты разве знаешь, откута он? Я вот нет. Никто не знает, разве что Уна.
— Уна? — переспросил Эстев. — Это кто?
— Увидишь, — ответил северянин.
Когда Эстев увидел ее, то сразу пленился ее красотой. Если раньше он робел перед высокородными дамами, то теперь — перед этой странной простолюдинской с лицом богини. Многие провожали ее вожделеющими взглядами, даже Рихард вздыхал ей вслед:
— Как хороша! Повалять пы ее на сене разок тругой.
Эстев побагровел, представляя ее белое точеное тело, сплетенное со своим. Жар прилил к паху и лицу.
— Вижу, и тебе она люпа, — усмехнулся северянин. — Но мой тебе совет — не тронь ее. Руку по локоть откусит. Спит она только с теми, с кем Морок прикажет.
“Ублюдок, — мелькнуло в голове парня. — Чудовище. Бедная девушка у него в рабстве”. Сердце прониклось жалостью к рыжей красавице. Она часто посещал Цитадель, но редко задерживалась там дольше, чем на несколько часов. Однажды он набрался смелости, чтобы заговорить с Уной, и она смерила его таким уничижительным взглядом, словно он был навозным жуком.
— Не подходи ко мне, чучело, — процедила Уна, — иначе насажу тебя на вертел.
— Я претупрежтал, — сказал потом Рихард, протягивая Эстеву мех с самогоном. — Она настолько же тряная, насколько и красивая. Не про нашу честь.
Однако разбитое сердце Эстева продолжало кровоточить каждый раз, когда он видел ее в Цитадели. Он украдкой наблюдал за ней и заметил, как преображалась она, когда разговаривала с Мороком. С ним Уна мурлыкала как кошка, улыбалась и ластилась, чуть ли не выпрыгивая из платья. Поразительной была реакция Морока. Он разговаривал с ней таким же холодным требовательным тоном и, казалось, был равнодушен к ее пленительности, а если она бесцеремонно прикасалась к нему, мог ткнуть в нее рукоятью нагайки. Немыслимая грубость по отношению к женщине, но Уну это, похоже, нисколько не смущало.
— Он что, евнух? — фыркнул Эстев, растаскивая сено по кормушкам. — Или у него только на лошадей встает?
— Эй, потише, — прошипел ему Рихард. — Может, ему другие тевки нравятся. Я, честно говоря, ни разу его с тевкой не видел… и с мужиком тоже, — добавил он, предвосхищая скабрезную шутку Эстева.
Рыжая красавица никак не выходила из головы Соле.
— Что между вами и Уной? — спросил Эстев на очередной тренировке, когда набрался достаточно мужества.
— Не твое дело, — ответил Морок. — Следи лучше за ногами.
— Она, должно быть, влюблена в вас, — констатировал парень.
— Она… — Морок вдруг необычным образом осекся. — Она дурочка, глупая девчонка. Совсем не понимает слов.
— Вы что, ее отшили?
— Не счесть сколько раз, а я не люблю повторять. Не будь она так полезна, давно б избавился.
Холодный равнодушный тон, словно он говорил о старой обуви или подыхающей собаке, однако Эстев уловил в слове “дурочка” нотку легкой нежности.
Когда Соле наконец-то смог спокойно обхватить носки сандалий руками и без особых проблем делать выпады, Морок заставил его отрабатывать движения рапирой.
— Мишень, — брюнет постучал свернутой нагайкой по доске, на которой был изображен круг. — Учись чувствовать шпагу, управлять рукой. Тренируйся в меткости.
И он тренировался. Мазал, чертыхался, получал от Морока, когда тот видел этот позор. Учился ловить шпагу. При виде вожака у него непроизвольно дергалась рука, поскольку тот любил неожиданно кинуть ему какой-нибудь предмет, и если Эстев не смог поймать его, то шел драить котлы или копать выгребные ямы. Окружающие воспринимали это, как странную игру двухопасных людей, и не встревали в нее. К счастью Эстева, насмешек и колкостей он тоже не слышал.
Каждый вечер старик Аринио читал одну и ту же проповедь. В ней могли меняться незначительные детали, всплывать все новые образы, но посыл оставался неизменным. Сначала Эстев слушал ее с возмущением, как поганую ересь, но она плавно вкралась в его жизнь, как навязчивая песенка уличного музыканта.
— Скажи, Аринио, — не выдержал спустя неделю Соле. — Ты ведь нерсианин, а имя у тебя почему-то иосийское.
— Никто не может запомнить мое истинное имя, — ответил старик. — И ты не сможешь.
— И все же?
Аринио вздохнул.
— Джи Ан Юн.
— Джиююн? — пролепетал Эстев.
— Аринио. Аринио Виоса. Я полжизни живу под этим именем, что оно давно уже стало мне родным.
— Ты хорошо сражаешься. Ты был воином?
Старик усмехнулся:
— Я был воином, художником и поэтом, певцом и музыкантом, врачевателем и философом. Там, откуда я родом, нужно быть очень многим, чтобы стать хоть кем-то. Здесь я просто старый целитель, читающий проповеди, и мне этого достаточно.
— Я хотел спросить про твои проповеди, — осторожно начал Эстев. — В них говорится про облик и имя человеческое. Что это значит?
Старик наклонился вперед, указав на пробегающего мимо ребенка:
— Тебя зовут Эстев, а его Блоха. У кого из вас человеческое имя? Кто из вас родился и вырос, как человек?
— Не все нищие носят унизительные клички…