Они вырвались из душных объятий Норки в не менее душный воздух Угольного порта. Небо стало совсем низким и черным, и в этом тяжелом воздухе крылось обещание прохлады. Амара потянула его вдоль улицы Лилий, где шлюхи разбежались под козырьки и навесы.
— А твой племянник и правда красавчик, каких поискать! — пропела Амара, увлекая его дальше по улице. — Эй, Ациан, что ты забыл в этой клоаке?
— Он студент, — ответил за него Асавин, — до этого обучался при храме Святой Короны…
— Разве он немой? — поразилась смуглянка. — Эй, Ациан, ты ведь уже изучал испадрит? Скажи что-нибудь!
Блондин напрягался, но парень как ни в чем не бывало выдал:
— Амо дан асторито амос. Любовь — это…
— … добровольное заточение, — закончила Амара. — Как это прекрасно… Ты читал Песни Скитальцев?
— Не только. Всю классику на испадрите.
— Ах! — вздохнула Амара, сжав ладонь Асавина. — Я и не надеялась, что сейчас это еще изучают. Нынче на испадрите только молятся, не вникая в музыку этого прекрасного языка…
Асавин удивился. Эта Амара была поразительно образованной женщиной, и учителя у нее были нестандартные. Может быть даже еретики. Женщине в современной Ильфесе строжайше запрещено быть чем-то большим, чем тень мужчины.
Они пересекли улицу Лилий и углубились в проулок между домов. Раньше здесь был дом фабричных рабочих, пока пожар не обглодал его до черного остова. Во внутреннем дворе раскинулся пестрый палаточный городок. Издали доносился смех и трели эспарсеры.
— Догоняйте! — воскликнула Амара и устремилась вперед, отпустив руку Асавина.
Тот воспользовался моментом, чтобы шепнуть Тьегу:
— Не думал, что ты знаешь испадрит.
— И испадрит, и орантонг, — кивнул парень, сверкнув хмельными глазами. — Думаешь, дворянское воспитание это только этикет и фехтование? Мертвые языки мне втемяшили, чтобы отскакивали от зубов, как родные…
— Да ты просто золото! — восхитился Асавин. — Только будь осторожен, придерживайся роли… — он оглядел слегка пошатывающегося парня. — О небо… Хотя бы просто придерживайся чего-нибудь и не рухни… Будь внимателен, Дети Ветра могут обчистить твои карманы.
— Кто это? — спросил Тьег.
— Они, — Асавин указал в сторону трелей эспарсеры. — Изгои. Видал платок на ее голове? У нее клеймо на лбу.
Глаза Тьега округлились от ужаса и отвращения.
— Асавин, мы что, идем к бывшим каторжникам? Ты с ума сошел.
Блондин остановился и резко притормозил Тьега, который устремился обратный путь.
— Стой! Ты еще слишком мало знаешь об Ильфесе. Каторгой и клеймением здесь наказывают за все, от кражи хлеба до убийства.
Он умолчал, что лицо клеймят только после третьего рецидива.
— Все равно, они преступники, — стоял на своем Тьег. — Они получили по заслугам. Закон писан для всех.
— Хм, — протянул Асавин. — Скажи это дворянину, изнасиловавшему чужую жену, или купцу, дающему страже на лапу, чтобы скрыть притон с маленькими мальчиками… Закон писан теми, у кого есть власть и золото, он не одинаков для всех. Думаешь, среди каторжников есть хоть капля дворянской крови?
Он снова преувеличил. Конечно, частенько ссылали зарвавшихся бастардов, но так они — никто, и капля их дворянской крови ровно ничего не решала.
Тьег продолжал упрямо стоять и насупленно смотреть на Асавина. Что ж, пришло время последнего аргумента.
— Хорошо, Тьег, — сказал блондин. — Тебе виднее. Ведь ты безгрешен и, наверняка, за всю свою короткую жизнь не совершил ни единого дурного поступка. А теперь представь… Только представь, Тьег, что в «Негодницу» тогда ворвалась шайка пьяных дворян, убила бы хозяина, а ты, сын простого работяги, проткнул бы их словно бешеных собак. Туда им и дорога, но тебя бы ждала каторга. Сизые плащи не посмотрели бы, что ты защищал себя и тем более, благой упаси, шлюху! Кому она вообще нужна, эта падшая женщина? И кому нужен ты, сын простого работяги? Как ты посмел поднять шпагу на того, кто с рождения выше тебя? Скажи мне, это и есть справедливость в твоем понимании?
Тьег молчал, но взгляд его слегка изменился.
— Ты и я — такие же грешники, как и они, в глазах этого города, — сказал Асавин, снова потянув Тьега за собой. — Наши слова никогда ничего не докажут, так что остается только расслабиться и быть теми, кем нас видят: еретиками, грешниками, сластолюбцами. Гнить заживо, разрушая пасторальную картину священного города.
— Это неправильно, — пробормотал Тьег, но послушно пошел следом за Асавином.
— О, когда поймешь, что в этой жизни правильно, обязательно напиши об этом книгу. Уверяю, тебя тотчас же казнят за нее, раздробив конечности на площади наказаний.
Они приблизились к палаткам. Знакомый музыкант, сидя на бочке, ласкал эспарсеру, извлекая волшебные звуки. Он больше не носил платка, и на смуглом лбу белела сложная закорючка клейма. Амара кружилась под музыку, ее каблуки отбивали быстрый ритм, яркая юбка взметалась цветочными лепестками, а руки жили своей жизнью, летая над головой, словно птицы, исполняющие брачный танец. Вокруг нее кружились три совсем молоденькие девушки.
— Ах, вот вы где! — крикнула Амара. — Чего так долго? А вот и мои милые дочки.
