Впрочем, к похоронам, не касающимся его семьи, Джулиано относился проще и посещал их с большим энтузиазмом. Там обычно вкусно кормили, раздавали дорогие памятные подарки с именем покойного и датой погребения. Когда же судьба ему особенно улыбалась, Джулиано мог встретить на кладбище какое-нибудь прелестное заплаканное создание в чёрных кружевах, за которым не грех было и приударить после поминок.
Но сегодня Джулиано отправился в капеллу Маджоре не из-за того, что надеялся на обильную трапезу и щедрые дары безутешных родственников, а потому, что искренне сожалел о смерти сеньора Рафаэлло. Кроме того, у де Грассо был и иной, более прозаичный повод.
После застенков инквизиции отец Бернар чувствовал себя неважно. Он не покидал комнату друзей и уже несколько раз намекал о необходимости разговора с викарием. Конфликт монаха и Псов господних нуждался в разрешении. Джулиано же пока тянул с визитом к Лукке, отыскивая всё новые и новые оправдания своей невозможности, а, вернее, нежеланию видеть брата. Даже хмурые лица последователей святого Доменика, несколько раз замеченные им на соседних со школой маэстро Майнера улочках, не могли пока сломить эгоистичного упрямства молодого де Грассо.
В надежде оттянуть неприятную встречу юноша запахнул на груди тёплый плащ и предложил приятелям составить ему компанию. Пьетро неопределённо хмыкнул и отказался, сославшись на неотложные дела. Ваноццо, ругаясь на внезапно воспалившуюся рану на бедре, последовал примеру друга, оставшись в школе.
Джулиано вздохнул, завернулся в тёплый плащ и направился к Папской церкви.
С утра Конт наполнило холодное безветрие. Тяжёлые свинцовые тучи словно прилипли к высоким шпилям башен, куполам церквей и черепичным крышам палаццо. Они давили на город мрачной громадой, прибивая к земле все запахи, дымы и звуки. Густой промозглый туман, состоящий из холодных испарений и дыма горящих очагов, стлался по площадям, клубясь в переулках. Серое от бесконечной стирки бельё мастеровых вытянулось на верёвках, перекинутых через узкие улочки, точно недельный висельник. Куда-то попрятались тощие уличные коты и злющие дворовые собаки. Умолкла музыка, обычно в это время разносившаяся из каждой траттории. Конт скорбел по безвременной кончине молодого гения.
Когда Джулиано переступил порог капеллы Маджоре, хор заканчивал последние хоралы реквиема по усопшему:
В некогда просторных стенах храма было не протолкнуться от желающих в последний раз взглянуть на великого мастера. Высокородная знать и сильные мира сего с горящими восковыми свечами в ладонях стояли в первых рядах недалеко от гроба, облачённые по случаю траура в тёмные плащи и пелерины. Джулиано узнал хмурившегося Микеля Буонарроти, стоявшего рядом с седым и ссутулившимся Леонардо да Виньти; заметил сеньору Лацио, со скучающим видом разглядывающую фрески на потолке и стенах церкви. Её верные спутники Джованни Боргезе и Валентино негромко переговаривались чуть поодаль. У северной стены храма, под недописанной фреской, над которой де Грассо и де Марьяно трудились этой осенью, Джулиано разглядел заплаканное круглое личико Артезии, прячущееся под густой вуалью. У гроба тихо всхлипывала невидимая из-за чужих спин женщина.
Венки из бледных оранжерейных цветов и траурные ленты оплетали массивные подсвечники и большую картину, выставленную подле тела художника. Монументальное полотно десяти локтей в высоту изображало Иста, возносящегося в лучах божественной силы в окружении апостолов и изумлённых, кричащих друг на друга людей. Видимо, картина была последней работой маэстро — Джулиану бросилась в глаза неоконченная фигура женщины, стоявшей в пол-оборота на переднем плане. Выставленное в храме произведение нагоняло тоску, бередило тонкие струны души, точно плач осиротевшего ребёнка, внезапно лишившегося отца.
На звоннице гулко ударил одинокий колокол.
Люди приглушённо зашумели и не спеша потянулись к выходу. Слуги в траурных одеяниях подняли гроб с телом и понесли на двор к открытой карете. Бледное, спокойное лицо художника, почивавшее в облаке белых цветов, проплыло мимо Джулиано. Смерть наделила его какой-то особой хрупкой красотой, перламутровой свежестью раннего утра. Сеньор Рафаэлло казался спящим или отдыхающим после долгой дороги.