— Прижечь и масло, — послышался сдавленный выкрик откуда-то с верхних скамеек.
— Тишина в аудитории! — властно потребовал тощий профессор, стуча кулаком по кафедре.
— Рану надлежит прижечь раскалённым железом и залить прокипячённым маслом, — радостно схватил наживку Амбруаза.
— Хэ-м, — старичок почесал тощую бородку клинышком, — воистину, так и стоит поступить, если вы хотите немедленно отослать раненного на встречу с создателем.
Студент сглотнул и вытер ладонью потное лицо.
— Э-э, обработать уксусом? — сделал ещё одну попытку Амбруаза.
— Да-а, милейший, — протянул декан, — похоже теория не ваш конёк. Подойдите к левому столу и покажите мне pullus musculi pectoralis superficialis[40].
Пока внимание всей аудитории было сосредоточено на толстом студиозусе, Пьетро быстро вытащил свой мешок из-под скамьи и развязал его. Осторожно перевернув котомку, де Брамини вытряс из неё огромного чёрного кота.
Пару мгновений животное постояло в нерешительности, принюхиваясь и недоверчиво косясь на своего освободителя, а затем стремительно порскнуло куда-то к сцене.
Нервно перебирая пухлыми пальцами, толстяк приблизился к накрытым тканью подносам, брезгливо отогнул край покрова и, заглянув под него, пошёл зелёными пятнами. Чтобы отогнать подступившую дурноту, Амбруаза сделал несколько судорожных вдохов и наугад схватил что-то с подноса. По удивлённым лицам профессоров Джулиано понял, что незадачливому ученику повезло. Аудитория разразилась восторженными криками и свистом. Радостно потрясая синюшным трофеем, студиозус поднял куриную грудку над головой, как знамя победы.
— Хорошо, сеньор, а теперь разрежьте её вдоль musculus fibris[41].
Амбруаза подошёл к чистому столу с аккуратно разложенными на нём сверкающими медицинскими инструментами. Различные виды щипцов, игл, скальпелей, пил и иных устрашающих предметов неизвестного для Джулиано назначения ровными рядами лежали перед озадаченным студентом. Толстяк шлёпнул птичью грудку на тумбу и в задумчивости воззрился на смутно знакомые приспособления. Подумав с минуту, Амбруаза выбрал тонкий нож с бритвенным лезвием. Пыхтя, отдуваясь и исходя потом, студент склонился над куриными мощами.
И тут чья-то огромная чёрная лапища, взметнувшись из-под стола, мгновенно скогтила мясо и уволокла его вниз. По-девчоночьи тонко взвизгнув от неожиданности, Амбруаза высоко подпрыгнул и опрокинул на себя поднос с человеческой требухой, стоявший позади него. Из-под стола раздалось громкое чавканье и утробный мяв. Аудитория разразилась громогласным хохотом.
— А-а-а, Саттана! — закричал раздосадованный Амбруаза, швыряя скальпелем в огромного чёрного кота.
— Кто принёс сюда ЭТО?! — возмущённо загремели голоса профессуры, вскакивающей с мест.
— Неслыханно!
— Какой скандал!
— Всех выгнать!
Кто-то из студентов, пользуясь возникшей сумятицей, выбрался на сцену, сгрёб животное за шкирку и поднял над тумбой. Матёрый котище дико орал, по-кошачьи желая всем учёным мужам скорейшей кастрации или как минимум смерти в пыльном мешке. Не разжимая зубов и когтей на лакомой добыче, животное прожигало собравшихся жёлтым огнём единственного глаза.
— Вылитый сеньор декан, — брякнул кто-то из студентов, не подумав.
Аудиторию затопила очередная волна смеха. Морщинистый старичок искоса глянул на разошедшихся студиозусов и, сплюнув, вышел из лектория. Экзамен был категорически сорван, ко всеобщей радости экзаменуемых
Траттория «Последний ужин» — любимый кабачок всех молодых фехтовальщиков и студентов Контийской Академии — выходила пыльными окнами прямо на грандиозный фасад учебного заведения. По легенде, в прошлом тысячелетии на площади Цветов всесильные императоры Истардии устраивали многочисленные казни неугодных патрициев, а на месте таверны некогда располагался храм Незиды[42], где обречённые на смерть вкушали последний ужин перед отходом в тёмное царство Гадэса[43]. После падения империи и низвержения старых богов, замшелые руины долгое время обходили стороной. Но лет десять назад предприимчивые выходцы из Жермении выкупили голый пустырь в центре города. Пугающие кровавые подробности этого места чем-то приглянулись странным иноземцам. И теперь дурная слава языческого храма не отпугивала прохожих, а, наоборот, привлекала молодых и отчаянных завсегдатаев возможностью пощекотать себе нервы. Любой окончивший Контийскую Альма-матер ныне хвастливо рассказывал всем, что вкушал последний ужин перед экзаменом наравне с Нероном и Антонием[44].