Городские власти заволновались и стали отлавливать оставшихся плясунов. Людей хватали и отправляли в подвалы ближайших монастырей, сажая на хлеб, воду и очистительную молитву. Это помогало не всем.
Чёрные слухи и пересуды, как моровая язва, поползли по Конту.
Болтали о каре господней за грех чревоугодия и неумеренное почитание отверженного Бахуса, о грязных изысканиях проклятых алхимиков, о фрезийских диверсантах и асиманских лазутчиках, засланных в столицу с целью посеять раздор и панику, но громче всего звучали гневные выкрикивания в сторону богопротивных джудитов, отравивших вино и ближайшие к площади колодцы. Затем, словно шипение гадюки, из уст в уста стала передаваться страшная история о том, что сыны Инаевы поймали кого-то из истианских мальчиков, вырезали ему сердце и устроили нечистый ритуал в клоаке под Контом, целью коего было истребление всех защитников истинной веры в стенах древнего города.
Накал страстей достиг своего апогея к вечеру среды. Толпы возбуждённых, озлобленных, горящих праведным гневом контийцев вышли на улицы города, сжимая в руках дубьё, сталь и факелы. Вооружённая протазанами стража благополучно поставила препоны у внутренней части дверей городских казарм и сделала вид, что всё идёт своим чередом.
Лишь на минуту выглянув из дверей школы де Либерти, Джулиано вскоре обнаружил себя идущим куда-то в сторону Тибра в сопровождении прочих учеников маэстро Фиоре и группы разгорячённых соседей по кварталу. Люди возбуждённо переговаривались, толкали друг друга локтями, харкали на мостовую густую слизь вперемешку с желчью колючих слов.
Толпа густела по мере приближения к цирку Флавия, росла, подобно океанскому валу, и многоголосо взрёвывала, как испорченный орга́н. Всё чаще над морем людских голов раздавались мушкетные хлопки, яростные выкрики и площадная брань. Поток черни бурлил и клокотал.
У тяжёлых ворот в джудитское гетто, казалось, собрался весь город. Чадили факелы и ружейные фитили. Разгорячённые мужчины бешено стучали всем, что попало под руку, в окованные бронзой створки.
За травертиновыми стенами квартала царила гробовая тишина.
Из боковой улочки кто-то принёс мраморную статую Арея. Отверженный бог войны быстро пошёл по рукам и вскоре оказался у самых ворот гетто. С дюжину молодчиков обхватили мускулистый торс божества и, раскачав статую, хлопнули её кучерявой головой о створки. Гулкий грохот мрамора о бронзу смешался с радостными воплями собравшихся.
Через пару ударов о ворота голова Арея, отколовшись от тела, упала на камни мостовой, отдавив во время приземления парочку ног. После этого разозлившиеся осаждающие удвоили старания, и подточенные временем деревянные засовы ворот быстро сдались на милость свирепствующих истиан.
Створки распахнулись, и беснующаяся толпа устремилась в открывшийся проход. Кто-то упал и был тут же затоптан насмерть напирающими сзади вооружёнными людьми.
Джулиано, не рвущийся в первые ряды, наблюдал за разворачивающейся трагедией со странным чувством злого любопытства и гадливости. Де Грассо никогда не носил камня за пазухой против кого-либо из джудитов. Он даже не знал ни одного из их жалкой, вечно унижаемой братии. Не знал он также, виновны ли сыны Инаевы в плясках святого Вита — как их уже окрестила всеобщая молва. Но бесследное исчезновение Суслика и ещё двух учеников маэстро Фиоре после праздника Молодого вина беспокоило Джулиано. Отец Бернар всё ещё не появлялся в школе фехтования де Либерти, а сам юноша так и не отважился посетить палаццо кардинала Франциска, опасаясь получить справедливый нагоняй от Лукки из-за молодого художника, с которым повздорил Джулиано. Все эти обстоятельства давили на горячую натуру Джулиано, побуждая к совершению опасных и необдуманных поступков.
Пьетро тронул де Грассо за руку, привлекая его внимание. Поймав взгляд Джулиано, низенький фехтовальщик подмигнул ему, поигрывая кривой сучковатой дубинкой.
— Готов выпустить немного проклятой крови? — спросил де Брамини.
— Пускай мерзавцы ответят за гибель Суслика! — взревел де Ори.
На миг Джулиано заколебался, но весомый довод Ваноццо и ещё более убедительная тяжесть его руки, внезапно опустившейся на плечо юноши, всё решили за него. Ученики де Либерти дружно подбежали к мраморной ограде и, подтянувшись на руках, полезли внутрь обречённого гетто.
На грязной площади с фонтаном-раковиной уже пылали жалкие облупившиеся лачуги джудитов. Обезумевшая от жажды убийства толпа громила ближайшие сутулые дома и лавочки. На пыльную мостовую летели брызги стекла, выбитые рамы, двери и обрывки гобеленов. Над кварталом поднялся отчаянный вой сотен несчастных, отданных на заклание.