— Все вокруг тебя будут умирать. И им на смену придет следующее поколение: новые друзья, любовники, прислуга, враги. Лишь ты одна будешь идти сквозь время, постоянная и вечная, дочь моя. И я буду рядом с тобой.
Йева кивнула, и Филипп почувствовал, как ее рука пытается выпутаться из-под его ладони. Он нахмурился.
— Что тебя гложет?
— Ничего, отец…
— Не обманывай меня, — сурово заметил Филипп.
Он снова положил ладонь на ее пальцы, погладил. Йева поддалась, но кожа ее осталась мертвенно-холодной, а пальцы задеревенели, не отвечая на отцовские ласки.
— Вы так редко бываете здесь, в этом холодном и жутком крае, — вздрогнула она.
— Ты хочешь, чтобы я приезжал чаще? — Филипп не понимал ее.
— Вы всегда заняты.
— Да, занят. Но коль ты просишь, я попробую через год приехать на пару недель пораньше.
Глаза Йевы заволокла тоска, и она грустно улыбнулась самой себе. Что такое неделя, когда ее сердце плачет от необъяснимой боли, как только отец ступает за порог?
— Тебя это устроит, дочь?
— Да, отец, спасибо…
Филипп ласково улыбнулся и, не будь здесь галдящей толпы, которая снова разбушевалась позади двух кресел, обнял бы свою дочь. Но сейчас он смотрел в огонь, как смотрел всю зиму годом ранее, и прикрыл глаза, опутанные сеточкой морщин. Затем вспомнил то, о чем ненадолго забыл, когда увидел Йеву, и умиротворенная улыбка сползла с его лица.
— Главное, чтобы Горрон нашел Уильяма.
Его дочь тоже забеспокоилась.
— Горрон присылал вам весточку?
— Нет, — озабоченно качнул головой Филипп. — С той зимы я ничего не слышал о нем, но пока не могу поднять шум, чтобы не привлекать внимания. Он должен был достигнуть Элегиара еще летом. Мы обговорили, что он передаст мне письмо с купцами из Золотого города. Один из них, Гуасалай Ра’Шабо, четыре года подряд ездит в мои земли, везет украшения из гагата и арзамасовые ткани.
— И Горрон ничего не передал?
— Ни строчки. Как в воду канул.
— Что же делать? А если те существа, велисиалы…
— Пока ничего. Лишь надеяться на Горрона… — Филипп покрутил на пальце кольцо с треснутым агатом, которое пострадало после удара бестии. — Элрон Солнечный не так прост, как кажется. Он слишком стар и хитер, чтобы позволить взять над собой верх. Это вампир величайшей воли, который дал слабину лишь единожды.
— Когда пал Крелиос?
— Да.
Йева вздохнула, вспоминая настырные объятия герцога Донталя. Помнится, она терпела их как нечто неизбежное, но сейчас была бы рада, если бы он согревал ее холодными зимами. С Горроном из замка исчезла последняя искра жизни.
— А что вы, отец. Что вы будете делать?
— Помогу тебе с отчетами. И нужно привести в порядок двор, потому что это никуда не годится.
И Филипп озадаченно качнул головой, выражая неудовольствие бесхозяйственностью. Однако Йева приняла сказанное исключительно на свой счет и уже сжалась внутри в комок, представляя неудовольствие отца, когда тот доберется до журналов по тальям и проездным пошлинам. Помнится, она любила помогать ему в замке Брасо-Дэнто, но тогда эта помощь была необязательной, приятной. Сейчас же на плечах графини лежала ответственность за весь Офурт, и она понимала, что не справляется, что у нее нет ни воли отца, ни его навыков, а спина ее сгибается под невыносимой тяжестью.
— А еще, — вырвал ее из состояния самотерзания Филипп, — нужно найти ту проклятую дыру, из которой явилась бестия. Сейчас слишком сильные морозы, даже под Брасо-Дэнто застыли подземные источники. Поэтому уже по весне я наведаюсь в лощину в еловых лесах за Дорвурдом. Нужно выяснить, что скрывается в пещерах.
Йева вздрогнула, снова переживая тот ужасный день, но Филипп уже не смотрел на нее. Он глядел в камин, думая о том, не явится ли из той дыры еще что-нибудь угрожающее Офурту.
— Но там может быть опасно, — шепнула графиня.
— Вся наша жизнь — опасность, дочь моя.
— О Ямес, уж не у обиталища ли твоего отступника Граго мы находимся? — испуганно прошептал сэр Рэй.
Он сполз с коня и с опаской оглядел таинственный постамент, который стоял между высокими колоннами. Это был тот самый постамент, древний и полуразрушенный, из-под плит которого вырвалась бестия чуть больше трех десятков лет назад. На нем пока лежал снег, ибо зима, по офуртскому обыкновению, еще сопротивлялась весеннему теплу.
В сумраке серого, унылого рассвета символы на колоннах тускло мерцали, и граф Филипп стал рассматривать полустертые веками, если не тысячелетиями, надписи.
— Это не Хор’Аф, — шептал он задумчиво сам себе, поглаживая письмена. — Что-то очень старинное, относящееся к языкам утерянных племен, что-то дошедшее до нас еще со времен Слияния. Древнее место.
Проваливаясь по колено в снег, он переходил от колонны к колонне и пытался найти хоть что-то знакомое в надписях. Но ничего не понимал, ибо это место было много старше его, его отца и деда. Пока гвардейский отряд обустраивал лагерь и вкапывал копье коновязи в мерзлую землю, Филипп переписывал на пергамент чернилами неизвестную ему речь. Может, доведется поговорить с древними старейшинами и кто-нибудь вспомнит язык тех времен?
