Глаза у юной Леи сияли, как две звезды, и она уже даже перестала бояться Юлиана, который, по ее мнению, никак не мог быть тем злодеем-вампиром, ибо оскал не показывал, а символы мастеров ядов у него по случаю выходного дня были стерты. А раз внимательно слушает и улыбается, то человек точно хороший!
– А ведь не спаси его Момушка, страдал бы Уголечек. Страдал бы от этого кровососущего злодея. Так что Момушка поступил как настоящий рыцарь из сказок! – закончила мечтательно она. – И мы прячем Уголька, пока он не вырастет и не улетит в свои северные горы к другим гусегарпиям и драконам.
– Драконам?
– Да. Момушка говорил, что одного из них давеча пронзил копьем, когда путешествовал в снежные земли. Как настоящий рыцарь из легенды «О славном Беттрисе с севера»!
И Лея сложила ручки на груди у самого сердца, которое начал занимать благороднейший рыцарь Момо, вынужденный терпеть неудобства, лишь бы спасти бедную гусегарпию. И хотя Лея пока не отдалась ему, будучи хорошей дочерью своего грозного отца, но уже мысленно связала себя вечными узами с этим прекраснейшим человеком. В ее милой головке уже зрели мысли, как назвать старшего сына, который будет так же красив и благочестив, как ее избранник.
Юлиан перевел смешливый взор на Момо, который покраснел, как рак, и ласково произнес:
– Ты умница, Лея. Но будь добра, покинь нас, потому что мне нужно поговорить с твоим сверкающим и благороднейшим рыцарем Момо по душам.
– Момием Отважным Столром, – поправила скромно Лея.
– Момием Отважным Столром… – повторил с хищной улыбкой вампир.
И прелестная Лея, которая свой детской невинностью понравилась даже Юлиану, упорхнула домой, перед этим, однако, успев погладить толстый хвостик птенца, который жадно ел и почти целиком пропал в мешке. Стоило только двери захлопнуться, а шагам на лестнице стихнуть, как Момо, обратившись в себя, обернулся к своему гостю. Втянув голову в плечи, он шепнул:
– Оно так получилось, почтенный. Это я не о вас говорил… Ну вы же понимаете…
Чуть погодя доходный дом наполнился воплями. Юлиан стегал Момо, не жалея, по спине, заду мокрой тряпкой, отвешивал пинки и подзатыльники, таскал за курчавые вихры. А еще объяснял попутно, что приказы надобно выполнять исправно. Момо же с воем, аки ураган, носился по комнате, клялся и матерью, и богами, что Лея все перепутала, и они знакомы не месяц, а меньше. Однако вранье его оборачивалось еще большим наказанием.
Между тем Уголек, наевшись, взобрался на топчан и уже оттуда наблюдал за воспитательным процессом с радостным попискиванием.
В конце концов рыдающий Момоня, по-детски размазывая слезы и сопли по лицу, запрыгнул на матрац в попытке избежать побоев. И закричал:
– Это вы виноваты! Вы! Я не виноват! Не винова-а-а-т! Он выгнал меня с кровати! Я на полу теперь сплю, как пес… Он не простой птенец! Он спалил мой рулон тканей!
– Не простой! Но тебе же наказывали никого сюда не водить. А ты в неистовом желании нырнуть под очередную юбку подверг Уголька риску разоблачения! Благо, Лея оказалась приличной и честной! В отличие от тебя!
Портной перебежал, хромая, с кровати за сундук и попытался спрятаться за ним. Однако и там его настигла скрученная в жгут мокрая тряпка.
– У-у-у-у! – завопил он. – Это феникс! Феникс!
– И что с того?! Тебе какой приказ был отдан, пес?
– А вы не говорили, что это феникс!!! Это тот, которого я украл! Я все вспомнил! Это он! Он мне принадлежит!
– Да, это ты похитил его из юронзийского ящика, привезенного из пустынь!
– Но я вам ничего не должен, значится! Вы мне должны!
И Момо, получив еще один удар по заду, взвился змеей в воздух и ринулся в противоположный угол. Оттуда, пока высокая фигура разгневанного Юлиана медленно шла к нему, он снова завопил не своим голосом:
– Это моя птица! Моя! Моя! Я продам его и метку сниму!
– Ах ты ж дубоум! – и Юлиан одним прыжком преодолел расстояние до юноши, и, отшвырнув мокрую тряпку, схватил его за грудки. – Может, и тебя стоило отдать городским демонологам на потеху или продать, как живой товар, на рабском рынке? Но вместо этого я спас тебе жизнь, дважды! А ты мне вот как отплатил?
– Все из-за вашего облика!
– А чем ты думал, Момо? Когда ты живешь чужой жизнью, дружок, ты перенимаешь не только чужие привилегии, но и проблемы! Не будь тогда я поблизости, кормил бы уже оборотней на мясном рынке.
– Неправда! Не будь вас, у меня было бы все хорошо! И не пришлось бы шить эти чертовы платья!
– А ты, Момоня, всю жизнь собираешься прожить в чужой шкуре змеей? Быть не собой, а кем-то другим?
– Я вам не Момоня!
Рыдающий мальчишка упал на пол, забился в угол и глядел оттуда испуганно. Сверху нависла сжатая в кулак рука, отчего он вскрикнул и закрыл глаза, но удара не последовало. Вместо этого удлинившимся ногтем Юлиан порезал ему шею.
Успокаиваясь, он отошел в сторону, отвернулся, чтобы скрыть потемневший взор, и слизнул капли крови, чтобы вкусить чужую память.
