И Кролдус понуро уронил клюв на грудь, понимая, что ввязался в опаснейшее мероприятие, и собрался было покинуть пыльный архив. Однако Юлиан пока не собирался отпускать ворона и продолжал буравить его острым, тяжелым взором.
– Не торопитесь, Кролдус. Мы еще не закончили. Лучше скажите, могу ли я вам верить после всего того, что мы узнали? Не околдованы ли вы? – спросил он жестко.
Ворон встрепенулся, удивившись такому прямому вопросу, и мотнул головой. Да так усердно мотнул для своих преклонных лет, что капюшон слетел с его макушки, где перья были уже седыми.
– Не сомневайтесь во мне! – каркнул он.
– Таков мир, Кролдус, что приходится сомневаться даже в ближнем своем…
– Я остаюсь верным нашему делу!
– Это мы и проверим. Знаете, у вампиров в Ноэле, где я вырос, заведено давать клятву на крови. И я желаю получить от вас эту клятву, чтобы удостовериться.
И Юлиан достал из своей сумы нож, маленький, для трав, но острый, и подошел к бедному ворону Кролдусу. Тот поначалу вздрогнул в отчаянном желании отказать, потому что вышеназванная клятва не имела под собой никаких логических обоснований. Но так он был запуган и теми странностями, что происходили, и угрозами о мести со стороны семейства Ралмантонов, и жестоким взглядом вампира, что беспрекословно позволил сделать надрез на своей ладони цвета угля, покрытой шерсткой.
В архиве разлились тягучие запахи крови, так напоминающие птичью, и Юлиан наполнил пустую склянку, которую достал из сумки. Отвернувшись к шкафам, он привычно принюхался и испил из нее. Так и стоял он с пару минут, пряча свое побелевшее лицо и черные глаза, пока сознательно выискивал в памяти архивного ворона намеки на предательство. Сам же старый Кролдус боязливо глядел ему в спину.
Что ж, размышлял Юлиан, Кролдус не соврал. Он сказал все, что знал: ни больше, ни меньше. На него можно положиться и до поры до времени, пока он запуган, им можно манипулировать.
Прошло немного времени.
– Мое присутствие здесь еще необходимо? – наконец, подал голос ворон, обвязывая ладонь поданным заранее бинтом.
– Нет, идите. Но отыщите все, как можно скорее!
Ворон звякнул ключом в двери и медленно пошел в канцелярию, устрашенный невзгодами, свалившимися на него, в то время как Юлиан направился в библиотеки, дабы самому попытать счастья и найти информацию хотя бы о конструктах. Зацепившись за эти конструкты, он начал приходить к тому, что дело было не в одном лишь маге из Детхая, а в конструкте, в
Юлиана пробирал страх, ибо он столкнулся с неизведанным. Его разум умолял бежать, в то время как сердце и душа требовали ответов. Он устал от лжи. И не мог больше никому верить. Весь мир для него стал источником обмана и разочарований.
– Уголек, Уголек, да отстань ты… Дай поспать, – ворчал жалобно Момоня.
Но настойчивые толчки продолжались, и вот юноша приоткрыл глаза и увидел над собой крупную когтистую лапу, которой Уголек приводил его в чувство. В голове стоял туман от вчерашней попойки в честь рождения внука у тавернщика «Пьяной свиньи». Тавернщик, проявив удивительную для его профессии щедрость, наливал всем завсегдатаям заведения, в число коих входил и Момо. Ну как входил… Входил тот, чей облик принял мимик.
Уголька ответ не устроил. Тогда он склонился к уху юноши и громко клекотнул. С вскриком Момо схватился за оглохшее ухо и рывком подорвался, сев.
– Да ты! Дрянь, как больно… Ты! Суповой… Да за что? – запричитал Момо.
Впрочем, «суповой набор» уже доходил ему до груди, а потому слова застряли в горле и не нашли продолжения.
За два долгих месяца Уголек обзавелся сильными крыльями с черными, как обсидиан, перьями, размашистым хвостом и внушительным гребнем на голове. Теперь юноша все больше и больше остерегался опрометчивых слов в его сторону; боялся, ибо не раз был свидетелем, как ловко феникс справлялся с тушками, разрывая их зубастым клювом и острыми когтями, а то и вовсе глотал целиком.
Уголек спорхнул с топчана к мешку на полу и занырнул туда головой. Затем вынырнул, и, демонстрируя, что, дескать, еда кончилась, ухватился клювом за дно мешка, потряс. И снова клекотнул, требовательно.
– Да я понял… – устало отозвался Момо. – Черти б тебя побрали, что за вечно жрущая птица…
Уголек меж тем уже озабоченно скакал по половому матрацу, на котором ютился Момо, кутаясь в тряпье от холода. Затем он перепорхнул с матраца на свой топчан-гнездо, честно отвоеванный в бою, а оттуда на стул, уронив его своим весом. В комнатушке портного для птицы уже было тесновато.
