– Потому что бродят тут всякие… Только и успевай молиться… Еще и эту гадость строят! – и он беспардонно ткнул пальцем в театр. – Предаются праздности, Юлиан. Наши предки проводили всю жизнь в труде, а тут, гляди-ка, одни праздники. Делать им нечего!
– Так что же, – рассмеялся беззлобно его собеседник. – Отменить теперь праздники?
– Отменить! Делами надо заниматься!
– И от праздника Гаара, соответственно, тоже нужно отказаться для совершения дел?
– Что? Нет, это другое! Накажет тебя Гаар за такое богохульство! День Гаара – это день почтения! А что такое день Шествия Праотцов? Чепуха, разведенка грязевая, которую под видом снадобья продают толпе. Я помню, в моем детстве таким не занимались… И не было этих театров… И суккубы место свое знали!
Юлиан отмахнулся.
– Дигоро, ты бы радовался, что находишься здесь, среди этого празднества. Ни одно королевство не может похвастаться таким размахом событий. Ты посмотри, какой театр они возводят, посмотри, как украшена красиво Пуща – обвита алыми лентами, как девица. Погляди на вычищенные ручьи и речушки. Красота, Дигоро, весна! И только ты всем недоволен!
И Юлиан, все-таки счастливый от того, что являлся частью праздника, расправил плечи и вздохнул грудью свежий воздух. Сзади, за его спиной, смешивались шелест листвы из пущи, пение птиц и окрики лагерных инженеров. Погода была диво! Все жило и двигалось.
– Ну да, есть и хорошее в этом дне, – неожиданно согласился Дигоро.
Юлиан удивленно повернул в его сторону голову. Неужто искра любви к жизни осветила черную душу старика?
– Что же это?
– Грымза моя заболела кровянкой, – и старик счастливо и ядовито расхохотался. – Чую, помрет. А я говорил ей, не покупай прокаженного, а она – «дешево зато, ничего не станется». Счастье мне, счастье! Слава Гаару, он внемлил!
И Дигоро, завидев очередную стайку суккубов, презрительно хмыкнул, достал из-под мышки свой молитвенник, раскрыл его с хрустом из-за уже изношенного переплета и принялся читать. И пошел в сторону Пущи. Там он хотел побыть один, чтобы позже вернуться до пробуждения Иллы. А Юлиан, разглядывая спину удаляющегося вампира, покачал головой и направился энергичным шагом к шатру.
Он по пути рассматривал гербы провинций, явившихся на празднество. Прибыли богатые плантаторы из Полей Благодати, где выращивали два урожая в год. Прибыли аристократы и торговцы из Апельсинового сада, где шапероны сменялись тюрбанами, а расиандская речь смешивалась с эгусовской. Прибыли из Байвы почтенные старцы с белыми до пояса бородами, изучающие магию своих Праотцов. Прибыли все верховные жрецы провинций, восхваляющие Праотцов в пламенных молитвах. И тем более прибыли менестрели, поэты и драматурги, пишущие все о тех же Праотцах.
Однако то тут, то там мелькали знакомые лица; за три года Юлиан запомнил многих. Вот меж шатров, над которыми реяли знамена Элейгии, показалась в сопровождении свиты старая аристократка. Эту аристократку он уже знал по жертвоприношению в храме. Она, тоже увидев Вестника, ненадолго замерла, покровительственно улыбнулась и шествовала дальше.
Юлиан миновал шатры Рассоделя Асуло, военачальника, и не удержался, чтобы не поморщиться от запаха псины. За ними, чуть дальше от Пущи, стояли палатки, расписанные золотыми лентами. Там жил Абесибо Наур. Вампир выжидающе прислушался, но ответом ему стала лишь тишина – в главном, самом высоком шатре лежали артефакты со звуковым щитом.
Туда как раз подъехал молодой мужчина с сопровождением, спрыгнул с изящной кобылы и вошел внутрь.
В нем Юлиан узнал младшего сына Абесибо, Мартиана Наура, по слухам, единственного из отпрысков архимага, который не выгрызал себе путь к власти. Тут же из глубины лагеря показалась еще одна фигура со свитой – Дайрик Обарай. Перед королевским веномансером в маске в виде коры раздвинули пологи шатра, и он также пропал в его глубинах.
Проводив их всех взглядом, Юлиан зашагал дальше и уже на подходе к высокому, треугольному шатру из красной парчи почувствовал разлившийся запах лекарств и духов из цитруса.
У входа его встретил караул.
– Еще спит, – сказал один.
– Я тогда позже подойду, – кивнул Юлиан, готовый отправиться на поиски Кролдуса.
– Нет, нет! – отозвался второй. – Сказали, мол, дело важное. Писарь сказал, тебе бумагу подготовили. Погоди! Передали, чтоб ты был тут.
И тогда Юлиан все понял и, хмуро усмехнувшись, нырнул под полог шатра. Его после яркого, весеннего дня встретила полутьма, разбавленная лишь одним сильфовским фонарем, – да и тот висел в углу на шесте.
Не входя в покои Иллы, он сел на скамью, скрестил руки на груди и некоторое время наблюдал за слугами и рабами. А те меж тем сами украдкой глядели в его сторону. Еще чуть позже явился писарь Броулий и раболепно улыбнулся сидящему Юлиану, затем пропал в следующей огороженной пологом комнате. «Значит, я прав», – подумал тот.
День медленно перетек в вечер, и по всему лагерю зажглись светильники. Юлиана позвали. Он прошел три небольших шатра, соединенных переходами, пока не попал в самый большой – хозяйский.
