Лицедей подбежал ко второй половине сцены, укрытой черными тканями. За ним поволоклось все демоническое отродье. Полотнища сдернули, и всем открылись большие чаши, символизирующие тогда еще пролив, а не залив Черную Найгу.
Снова раздался грохот: ужасающий, судорожный. И опять забили молнии и огонь из-под пола. Засвистел насланный ветер, сгустилась иллюзионная тьма.
Вещатель, склонившись над чашами с черной водой, будто падая, неистово закричал:
И тут благодатное сияние залило сцену. Это распахнулись обсыпанные сильфовской крошкой плащи других лицедеев. Лицедеи пришли в сверкающих мантиях. Пришли горделивые, но молчаливые. Их было десять. Они шествовали к краю чаш в золотых масках, символизирующих каждого бога: Прафиала, Гаара, Химейеса, Шине, Зейлоару, Офейю и еще четверо безликих, которые обозначали оккультных и утерянных Праотцов, а также всех тех, чьи детища погибли в жерновах времени.
Эти десять подошли, источающие слепящий свет, к кромке воды и пред ними все расступились.
– О боги! – закричал неистово лицедей-вещатель и рухнул ниц. – Праотцы наши!
Праотцы вскинули руки ладонями вверх. Стих бой баранов. Умолкли трубы. Успокоилась бесноватая буря. Замерли демоны. А вода пред праотцами вдруг вскипела. От нее повалил густой, горячий пар, который медленно обволок сначала сцену, потом поднялся выше, пока не окутал трибуны и не осел каплями на ступенях и гостях. Зашипело. Вода, исчезая, стала обнажать землю.
И Праотцы чинной походкой, сверкая золотом своих масок, прошли по горячей от пара земле. Так, по легендам некогда прошли и истинные Праотцы, подняв перед этим Ноэль из морских глубин.
Лицедеи спустились со сцены и пропали. А за ними двинулась вся кричащая и визжащая демоническая толпа.
Однако еще не дойдя до края сцены, суккубы вдруг запели чистыми голосами, наги выпрямили свои спины, спрятали клыки вампиры, зашагали гордо вороны и стали обращаться в людей оборотни. И уже более очеловеченные и разумные, они пропали в закулисье.
Из-за сцены раздалось настойчивое хлопанье в ладоши, исходящее от нанятых хлопальщиков. Выступление закончилось.
С трибун тоже сорвались редкие аплодисменты, но большинство гостей принялись тут же шумно общаться меж собой и вкушать яства, которые внесли на столы тем, кто приобрел самые дорогие места. Вносили только фрукты и овощи, ибо в день шествия Праотцов народ: и простой, и богатый, – придерживался травяной трапезы, питаясь рисом, капустой, горохом, грибами и медом. Мясные и рабские рынки так и вовсе закрылись. На покупку невольников в качестве пищи накладывался строжайший запрет. Стол пред Иллой тоже был пуст – праздник требовал отказ от принятия крови в течение дня до и после. Однако Юлиан знал, что советнику перед отъездом из особняка все-таки подавали графин крови.
Илла Ралмантон повернул голову в сторону Абесибо и сказал:
– Я полагал, что ты останешься на консилиуме.
– Это было бы неплохо, – ответил Абесибо. – Однако моя дражайшая супруга возжелала празднеств.
– И она приукрасила празднество своим появлением. Вы, Марьи, с годами лишь хорошеете, – улыбнулся Илла. Впрочем, улыбка его была натянуто теплой, а комплименты соответствовали скорее нормам этикета.
– Спасибо, достопочтенный. Мне очень приятна ваша похвала, – Марьи в благодарности едва поклонилась. – Как вы, бодрствуете?
– Бодрствую.
Перед Абесибо поставили тарелку с разрезанными дольками апельсина. Он взял одну дольку изящными пальцами, окунул в мед и поднес к белоснежным зубам. Всосал сок, затем выгрыз мякоть. И после каждой дольки изящно промакивал губы красным платочком. Его дети тоже занялись принесенными угощениями, среди которых не было мяса. И только после пятой дольки апельсина архимаг посмотрел на Иллу, а глаза его блеснули.
– Мне сегодня сообщил Кра Черноокий, – произнес медленно он. – Что ты передал в руки казначейства постановление, уже подписанное лично Его Величеством.
– Передал.
– И почему же подобное прошло в обход консулата, может быть, разъяснишь?
– Отчего же, разъясню. Сие постановление о налоге на аристократию есть декрум – королевский указ, имеющий силу закона, принятого консулатом в полном составе.
