Илла уже сидел на постели, листая книгу, а его нагое тело, укрытое только в бедрах, обтирали мазями. Ребра его торчали, обтянутые кожей, а живот ввалился. Вокруг проснувшегося старика, который копил силы для ночного театра, вились Викрий и Габелий, смешивая нашептывание заклинаний с использованием лекарств.
Понимая, что придется подождать еще, Юлиан присел в углу за шкафом с книгами. Вместе с советником прибыла и часть его имущества. Шатер обставили с такой порочной роскошью, что не было сомнений – Илла не чурается своего баснословного богатства.
Время тянулось. Уже сгустились сумерки, готовые уступить место ночи, полной звезд, а Иллу Ралмантона только-только начали одевать. Его облачили в нижнее платье из тончайшего хлопка, чтобы не бередить язвы, затем надели еще одно, уже из черного шелка, расписанного золотом. Подтянули чулки на кривых, худых ногах. После слуги нарядили своего хозяина в верхнее парчовое платье с расклешенными длинными рукавами, подвязали ему в талии алый пояс, обозначающий статус консула, и стали накручивать на рябую голову шаперон. Попутно Юлиану приказали одеться в самый лучший его костюм, и тот быстро исполнил сказанное.
Наконец, советник поднялся, взялся за свою трость и уже тогда посмотрел на сидящего в углу.
– Подойди, – приказал он.
Юлиан приблизился. Илла дождался, когда раб подойдет, отставил ненадолго трость и взялся пальцами за его шею. Звякнула о перстни табличка с выбитым именем хозяина. Обод упал на ковры, устилающие шатер.
Тут же рядом донесся голос писаря, торжественно зачитывающего скрепленную печатями бумагу:
«
– Благодарю, достопочтенный, – поднял глаза Юлиан.
Они встретились взглядами. Илла покровительственно кивнул, сохранив на лице, однако, маску холода. Прошуршала мантия, и он вместе со свитой направился к выходу. По плечу Юлиана похлопал проходящий мимо Габелий – глаза мага лучились восторгом. Дигоро же смолчал, лишь ускорил шаг, чтобы не отставать от хозяина – ему не очень претила мысль, что его сосед по комнате в шаге от того, чтобы стать его хозяином. Дигоро мучал букет из зависти, раздражения и даже какой-то толики радости от происходящего.
– А я говорил, – шепнул Габелий. – Я говорил тебе, что все будет хорошо…
Покидая шатер, Юлиан как бы ненароком, но от всей души, прошелся туфлями по своему ошейнику.
Они зашагали к центру лагеря, где уже искрил фонарями театр. Знать текла туда рекой. В воздухе витало ожидание театрального представления. Развевались легкие шали, откидывались игривым ветром края шаперонов и пелерины; тот же ветер подхватывал обрывки веселья и доносил их в отдаленные углы лагеря. Блестели в свете ламп самоцветы. Между собой смешивались запахи пущи, весны и ароматы духов.
Юлиан шел рядом с Иллой. Он разглядывал красивых женщин, искал глазами мягкие очертания суккубов, в рогах которых шелестели золотые нити. Вместе с тем он не переставал искать глазами и старого ворона Кролдуса, зная, что тот должен быть где-то здесь.
Театр встретил их непрестанным гамом – в один поток слилась перед входом вся знать, пестрящая роскошью, как деревья по весне – листвой. Не было здесь ни капли нищенства. Все надели самое дорогое. И даже рабы бряцали украшениями, отданными им господами на эту ночь, дабы показать их благодушие и богатство.
Рабы расчистили дорогу перед Иллой Ралмантоном, и он вошел внутрь.
Слева трибуны лежали под луной, а вот справа их укрывал высокий навес. В навес вшили сильфовскую крошку, так что у лучших мест тоже были звезды, хоть и свои. И Илла пошел туда, шелестя подолом мантии по доскам. Пока он поднимался по ступеням на высокие трибуны, Юлиан с любопытством того, кто лишен счастья наблюдать такое событие ежегодно, разглядывал раскинувшийся перед ним простор.
Они поднялись на седьмой ряд, прошли в украшенную красными цветами: крокусами, бугенвиллиями, – ложу-беседку. Здесь уже сидели все консулы со своими семьями и личной прислугой. А еще ступенькой выше чинно восседали в креслах Морнелий Слепой, его брат Фитиль, супруга Наурика Идеоранская и отпрыски: братья Флариэль, Итиль, Морнелий-младший и сестры Сигрина и Аль.
Илла приложил персты ко лбу и поприветствовал консулат и короля.
– Да осветит солнце ваш путь.
Ответом ему стали улыбки, кое-где уже пьяные. На сцене пока было темно.
