Прошло три месяца с тех пор, как Юлиан единожды навестил королеву в ее покоях. Покои эти, как выяснилось, были не покоями, а гостевыми комнатами в закрытом верхнем секторе Коронной башни.
Латхус пружинящей походкой шел по улочкам, и его не волновали ни свежий ночной воздух, ни птичьи трели в ветвях растущих вдоль дорог платанов. У него была одна цель – сопроводить охраняемого до нужного места, и он исполнял ее хладнокровно. И пока Латхус упрямо шел вперед, ведя под звездами к растущей громаде дворца, Юлиан был в размышлениях.
Он вспоминал, как остро Наурика отреагировала на его прикосновения, вспоминал, как страстно и целиком она отдалась ему. Не знай он, что перед ним богатая дама, которую обслуживали сотни слуг, то решил бы, что она одинока и несчастна. А может, так оно и было? Может, слепота и апатия Морнелия разладили доселе крепкие отношения? Может, потому и случались припадки злости у Наурики, которые она обрушивала на придворных? Право же, женщинам любовь всегда важнее политики – уж такие они существа.
Показалась дворцовая стена, и Юлиан поднял голову к огромной Коронной башне, стараясь различить свет на высоких этажах. Однако верхние ярусы были черны, в то время как на нижних кипела жизнь.
Навстречу скользнула тень. Юлиан плотнее замотался в плащ, глубже надвинул капюшон и разминулся с незнакомцем. Тот тоже пожелал быть неузнанным и прошел улочку, кутаясь, в стороне. За ним шлейфом протянулся запах женских духов: корица с лавандой. Амурные дела, сокрытые в ночи – усмехнулся про себя веномансер. Не думал он, что станет одним из таких присланных любовников.
Ворота хозяйственного двора были приоткрыты. И вот знакомая башня кордегардии, снова пустая. Латхус поднялся по винтовой лестнице вверх. Опять этот коридор, в котором будто нарочно потушили все лампы. Юлиан последовал в комнатку с бельем.
– Приведи себя в порядок. Омой руки карьением. Затем мы отправимся к почтенной Маронавре, – зазвучали знакомые слова.
Юлиан поморщился от приказа, скинул грязные сапоги и надел мягкие туфли с кисточками. Затем окунул свои руки в прозрачную воду, которая пахла кислотой, и обмыл ладони от возможного яда.
Потайная дверь в бельевой открылась. Затем последовала череда пыльных коридоров, по которым ходит не так много людей. И вот показался проем, из-под которого лился свет и запах мирта с ванилью.
В прошлый раз Юлиан был одержим яростью, а теперь его сковало смущение, потому что не каждый день приходится заходить в покои к королеве. Он вытер вспотевшие ладони и коснулся ручки двери, пока Латхус уже возвращался к лестнице.
Наурика сидела в кресле у камина, в котором трещали поленья. Отблески огня играли на ее горделивом лице, блестели на золотых украшениях в косе и пышной сорочке. При скрипе двери она повернула голову, но сделала это нарочито медленно. Взгляд ее, спокойный и властный, замер на вошедшем Юлиане, и тот отвесил поклон. Королева не ответила. Она лишь скользнула взором вниз, к ногам, и Юлиан, сам не осознавая, тоже посмотрел на свои туфли – уж не будут ли там грязные сапоги.
– Доброй ночи, ваше величество, – произнес негромко он и скинул плащ на спинку пышного, алого диванчика.
– А ты сегодня вежлив, Вестник. И чист.
Наурика насмешливо вскинула брови. Лоб ее, высокий и округлый, отливал белизной, а на полных губах притаилась полуулыбка. Две толстые косы, мягкие как южный шелк, лежали на покатых плечах. Королева ждала, не шевелилась.
Юлиан понимал, что с ним играют.
– Ваше величество, сегодня другие обстоятельства, – не спрашивая разрешения, он присел в кресло напротив. – Вы сегодня, как я вижу, тоже в более добром расположении духа.
Юлиан потянулся к столику справа, который ломился от яств. Здесь были и серебряные подносы с сушеными виноградом, персиками, хурмой и грушами, и отливали рубином графины с кровью и вином. Взяв в руки бокал с уже налитой, остывшей кровью, он привычно принюхался и отхлебнул.
Наурика тоже выудила с блюда виноградину. Бокал с алым вином покоился у фруктов, но очень скоро королева взяла его в белую руку и отпила из него. Затем сказала:
– Сначала я желаю принять извинения от тебя, Вестник, за твою дурную выходку.
Юлиан внутри напрягся, негодуя от женской обидчивости, которая довела до исступления не одного мужчину, но ответил, наоборот, притворно добродушно и легко, чтобы сгладить ситуацию.
– Прошу меня извинить, ваше величество, что я снова покажусь вам не породистым жеребцом, а свиньей. Однако я не намерен приносить извинения, – и он качнул головой, разглядывая завязки на платье, нарочито подраспущенные – только руку протяни и платье скатится с плеч.
– Ах, вот оно как, – вздернула бровь королева. – Почему же?
– Я не знал, кто такая почтенная Маронавра, и не ожидал встретить вас. Мой поступок произрастает не из неуважения к вашей святейшей персоне, а из неосведомленности мной того, кого я должен был встретить за этой дверью.
– То есть, будь здесь почтенная Маронавра, ты бы даже не снял сапоги? – улыбнулась Наурика и откусила белоснежными зубками кусочек яблока, нарезанного на подносе.
