В последующие дни он отвергал все зацепки касаемо смерти такого важного изменника, как Мартиан. И тогда Юлиан понял, что советник намеренно заводит расследование в тупик; этим символом Вицеллия ему будто что-то напомнили из его темного прошлого.
Стражник на Западных воротах снял ненадолго шапель, подшлемник и подставил свою вспотевшую лысину солнцу. В Элегиаре уже воцарилась осень, но воздух был еще порой то по-летнему удушлив, то по-осеннему свеж и приятен.
Нахлобучив шлем обратно, дабы не влетело от Воймилия, который делает обход раз в два часа и контролирует смену караула, Меральд снова прижал протазан древком к животу.
Мимо Меральда и его напарника тянулись бесконечной вереницей, как гусеницы, подводы с урожаем. Кто-то уже возвращался с рынка. Стражник зевнул, продолжая сквозь полуприкрытые веки глядеть на черные повязки на рукавах или шляпах горожан. Да что ж такое, думал он, уже 16-й день миросета, а солнце печет так нещадно, будто на дворе середина лета!
В стороне промелькнула фигура с пустыми руками, без корзин и мешков, и Меральд силой заставил себя перестать зевать.
– Эй ты! Кто таков? – зычно спросил он.
Незнакомец замер как вкопанный, отчего сзади идущий мул боднул его головой и заревел.
– Я? Человек! Свободный!
– Я вижу, что человек, у тебя на лбу это написано! Кто таков и почему покидаешь город в дневное время?
Особых причин приставать к какому-то горожанину у Меральда не было. Но вот не понравилась ему эта веснушчатая, приторно-смазливая морда, а значит, надо спросить.
– К реке надо, – последовал неуверенный ответ.
– Зачем?
«Точно про метку магическую знает, неспроста ко мне пристает, – подумал встревоженно Момо. – Дрянь! Так и знал, не надо было покидать город! Болван… Болван…»
– В прачечную иду… – ответил он.
– В прачечную? А чем городские не устроили? А?
– Дороже…
– А почему без вещей?
– Так это… Забирать иду…
– Ну ладно. Иди уже. Но коль что нарушишь, то знай, я слежу за тобой! Я все вижу!
И Меральд, чувствуя, что только что исполнил часть своего долга блюстителя порядка, облокотился об обитые металлом ворота и растворился мыслями в грезах, как будет праздновать надбавку к жалованью. Он уже скопил себе достаточно монет, чтобы упасть в нежные объятья суккубки в борделе на Баришх-колодцах.
Ну а Момо на ватных ногах, гадая, связан ли этот стражник с демонологами, которые, со слов почтенного Юлиана, поставили ему метку, пошел дальше.
Тракт вел его вдоль лачуг, укрытых до крыши толстым слоем пыли. Гремя колесами, туда и обратно ехали крестьянские подводы. У сада, подле которого стояли прилавки с инжиром, грецкими орехами, зерном и персиками, Момо замедлил шаг. Он решил, что неплохо было бы поесть, и, поравнявшись с одним из прилавков, выхватил из корзины три плода инжира, пока торговец болтал с соседом. Кто-то закричал ему вслед. Но юноша уже исчез на проселочной дороге. Никто не будет гнаться за ним из-за трех фиговых плодов. Воруй понемногу – и проживешь долго!
Когда Момо уже доедал третий финик, который украл привычным и неосознанным для себя жестом, в голове у него вдруг вспыхнуло предупреждение почтенного Юлиана о воровстве. И он, подавившись, тут же выплюнул остатки фиги на землю. О боги, накажут ли его за украденный инжир? Некоторое время он еще с ужасом смотрел на пережеванные остатки фрукта в пыли с мыслью, уж не вернуть ли их на прилавок, пусть и в таком состоянии?
А потом ринулся прочь, оглядываясь и будто сбегая от наказания. Хотя он вскоре и подуспокоился, но все равно еще до самого вечера вздрагивал от любого шума в кустах, ожидая выпрыгивающих оттуда демонологов.
Так Момо и шел, взбивая старыми башмаками пыль и тревожно размышляя, чем грозит ему кража инжира, пока вдали за холмом наконец-то не заискрила великая река Химей, вскормившая своими водами все северные Элейские провинции. Текла она медленно, размеренно, и у ее берега россыпью лежали деревни с портами, склады и вдающиеся в реку причалы, на которых сидели рыбаки.
Момо стал спускаться по пригорку.
Солнце ярко лучило, отражаясь в реке. Над головой голубело небо. Было очень жарко, но иногда налетал по-осеннему свежий ветер и остужал разгоряченное тело.
От бедных домов, стоящих у воды, вереницей шли туда и обратно прачки, таща тяжелые комы одежды. Момо скользнул по их силуэтам в мокрых от работы платьев и сладострастно вздохнул, ибо у него наступила та пора, когда всякий признак женщины: обнаженные руки, голые ступни, улыбка, мягкий силуэт, – вызывали в нем непреодолимое желание коснуться ее.
