И Илла, наклонившись, легонько стукнул тростью по тазу. От этого клубок змей у ног измученного узника ожил и зашипел, а Мартиан тихо взвыл. Он ощутил разливающуюся по отечным ногам боль от укусов. Однако ни слова от него так и не услышали.
– Юлиан, – позвал Илла. – Достань противоядие.
Кивнув, веномансер извлек из своей сумки граненый бутылек и поставил его на табурет около истязаемого, а затем отошел к Дигоро. Дигоро уже без своей обычной спеси неуверенно толкался рядом с выходом в желании побыстрее отсюда исчезнуть.
– Итак, братья Шхог поутру уже дали свои показания и назвали имена, – сказал жестко Илла. – Согласно полученным мною сведениям, ты встречался с братьями перед приездом Бадбы, 15 дня етана, где обсудил детали касаемо союза с Нор’Эгусом и внес взнос на оплату убийцам в размере трех тысяч сеттов. Это подтвердили также твой помощник, Гай Оноре, которые провожал тебя до покоев, и твой камердинер…
– Ложь! – перебил узник. – Этого не было. Оноре со дня Гаара пребывает в Байве!
– По бумагам все было. Показаний уже достаточно, чтобы тебя повесить. И от твоего камердинера Дариния, и от братьев Шхог, и от твоих рабов, поклявшихся на молитвеннике, что слышали твои речи о заговоре против его величества.
Мартиан, загорелое лицо которого стало цвета мрамора, застонал, но не от боли, а скорее от понимания того, что все слуги оговорили его из страха за свою никчемную жизнь. Шипение в тазу прекратилось – змеи ненадолго затихли, лишь переползали по ногам узника и обвивались клубком вокруг его лодыжек. Тот чувствовал касание их скользких тел и боялся даже шевельнуться, чтобы не обрушить на себя змеиный гнев.
– Король попросил провести деликатный опрос, потому что отец твой, Мартиан, он великий архимаг. И доселе тебе не сломали ни одного пальца и не оторвали гениталии лишь потому, что вина твоя не была доказана…
Глаза Иллы довольно заблестели. Сухой рукой, усыпанной перстнями, он развернул документ о приговоре, полюбовался на него, как мать любуется на дитя, и снова свернул, обратил свой взор на узника, который с трудом сдерживал слезы.
– Но сейчас все изменится. Приговор подписан, и вина твоя доказана.
– И когда меня повесят? – глухо поинтересовался узник, уронив голову на грудь.
– Когда мне будет угодно. Когда я узнаю все, что нужно. Доселе в твое сознание не проникали, потому что это было чревато повреждениями души, после которых ты стал бы годен лишь для мясного рынка. Но сейчас все поменяется…
Мартиан вздрогнул и снова поднял свой взор на Иллу.
– Вы не посмеете! Мой отец – Абесибо Наур, архимаг и один из консулов! Вы сами сказали! Вы не смеете залезать мне в голову, как к какому-нибудь рабу. Это вне закона!
– Я же сказал, что тебе уже вынесен приговор усилиями показаний твоих слуг, которые продали тебя, чтобы спасти свои гнилые душонки. Теперь ты не горожанин Элегиара, Мартиан, а изменник, покинутый всеми. Ты – мертвец.
В узилище наступила тишина, одни лишь змеи шипели и терлись чешуйчатыми телами друг об друга.
– Но ведь ты не по своему желанию отправился на сговор с братьями Шхог и их отцом? – спросил вкрадчиво советник.
– По своему…
– Нет, – улыбнулся плутовато Илла. – Ты действовал с подачи отца, верно же? Твой отец прикрылся тобой, использовал в переговорах, дабы скрыть свое лицо. Не ты этого желал, а Абесибо.
Мартиан смолчал, но все же ненадолго, получив очередной укус, поднял глаза к противоядию.
– Если ты думаешь, Мартиан, – продолжил давить советник. – Что ты поступаешь во благо, прикрывая своего отца – ты ошибаешься. Ты лишь разменная монета в его интригах. Ненужная вещь, негодный сын, слишком тряпочный для того, чтобы продолжить деяния такого известного рода ученых…
– Мой отец не виновен!
– Твой отец вчера прилюдно отказался от тебя, чтобы снять с себя подозрения! Он написал отказную! Ты больше не Наур в его глазах!
Мартиан замер. Наступила тишина. Только змеи ворошились у его ног, шипели и переползали с ноги на ногу. Наконец, он не выдержал. Будто что-то сломалось внутри него, и узник тихо заплакал. Заплакал, как самый несчастный в мире человек, преданный семьей, ради которой терпел все беды.
Вздохнув, Юлиан отвел взор от мук Мартиана – при всей своей ненависти к роду Науров он искренне сочувствовал их младшему отпрыску, чувствуя с ним странную душевную близость. Однако это жизнь… В ней проигрывает самый неприспособленный, самый благородный, и кто знает, какая участь постигнет Юлиана с его таким же бесполезным благородством.
Подобная сцена Иллу, кажется, в противовес, воодушевила. И он придвинул кресло поближе к плачущему узнику.
– Я могу уменьшить твои страдания и приказать убрать змей с ног. Противоядие снимет отек и уменьшит боль. Тебя не будут пытать, Мартиан, и в твое сознание не станут проникать, уничтожая личность, если ты все расскажешь. Сейчас. Честно. Я предложу это только один раз, из сочувствия к тому, что ты был предан отцом, который тебе уже не отец.
– Да что вы знаете о семье! Вы – убийца, палач, сеятель мести! Мой отец – невиновен в отличие от всех вас!
