Кругом было тихо и нелюдимо. От керосиновых фонарей, освещавших шахту, ввысь уходили белые лучи. В окнах казармы уныло краснели тусклые огоньки. Пахло квашеной капустой, горелой картошкой, чесноком.
Рабочий с ведрами воды на коромысле, проходя мимо Леона, спросил:
— Чего так невесело играешь? Получка нынче, никак гулять будут до утра.
Через выгон от пивной двигался шахтер с коптилкой. Он хрипло распевал:
Леон ударил по клавишам гармошки, и звуки веселой, удалой песни понеслись над поселком… Шахтер на выгоне замахал лампой, что-то крича, но Леон ничего не видел и не слышал: склоняясь над гармонью, он слушал только ее.
Варя подошла к окну, отдернула занавеску.
— И в кого он удался такой, родимец? — любовно произнесла она и, взглянув на Чургина, спросила: — Ты спишь, Илюша?
Леон сделал искусный перебор и, меняя строй, с минорных тонов начал старинную грустную песню. Он играл ее не спеша, переходы делал плавно, мягко, и было похоже, что не гармонь это играет, а поет человеческий голос, и от его безутешной грусти щемило сердце.
Чургин сидел за столом, прислонясь к стене. Голова его была слегка откинута, глаза закрыты, рука застыла на книжке, и лишь по тому, что брови его были приподняты, было видно, что он о чем-то задумался.
Звуки Леоновой гармошки вернули его к временам далекой юности. В памяти проплыла родная деревня, качели на опушке леса, шумные хороводы парней и девок, говорливые гармошки с колокольчиками. Потом вспомнилось другое: босой, с сумой за плечами, он пешком идет вместе с другими односельчанами из Воронежской губернии, выпрашивает по дороге кусок хлеба, поношенную одежду, табаку на цыгарку, и так до самого привольного юга. Потом — шахта, пинки десятников, драки пьяных шахтеров, смерть отца, матери. Он, молодой Чургин, падает духом, но подбадривает себя надеждами на лучшее будущее и упорно читает. Читает книжки, журналы, изучает горное дело. И вот он — отец семьи, а все кругом как было, так и осталось: мерзкое, постыдное, недостойное человека. Как изменить эту жизнь? Как, какими средствами повернуть эту судьбу и дать человеку, шахтеру счастье?
Варя не часто видела мужа в состоянии такой задумчивости. Она подошла к нему, взяла со стола лежавшую перед ним раскрытую книжку. На левой странице ее красным карандашом было аккуратно подчеркнуто: «Из всех классов, которые противостоят теперь буржуазии, только пролетариат представляет собою действительно революционный класс».
Она взглянула на розовую обложку, прочитала: «Манифест коммунистической партии» и сказала вслух:
— Новое что-то… Какую это ты еще партию задумал? Артели новые, что ли? Или ты спишь, милый?
Чургин открыл глаза, взял из ее рук книжку и негромко ответил:
— Свою, милая, партию, рабочую. Артели — это всего только способ избавиться от маленьких пиявок. А от больших акул можно избавиться тогда, когда у нас будет вот эта самая партия.
Варя прильнула к нему, потом увлекла к люльке.
— А как в Сибирь, Илюша? Ведь с ним не поедешь? — с тревогой в голосе спросила она.
Чургин улыбнулся, взял малыша на руки.
— И чего мать пугает нас Сибирью, Никита, а? Мала для нас Сибирь, скажи: всех не вместит. Так я говорю Никита?..
стал приговаривать он, до потолка подбрасывая малыша.
В этот вечер Леону не пришлось заниматься в кружке. На улицу из казарм выбежали подвыпившие шахтеры и потащили его к себе.
Когда он вошел в казарму, его глазам представилась уже знакомая неприглядная обстановка. Вдоль стен огромной комнаты стояли двухэтажные нары. На них, один возле другого, чернели тюфяки, приплюснутые грязные подушки, а на некоторых нарах не было ничего. Тут же, над нарами, на стенах висели коптилки, сменная одежда, жестяные заржавленные чайники, кружки. На подоконниках валялись корки печеной картошки, зеленели проросшие луковицы, разгуливали прусаки. Потолок и стены были черные, как в коптильне, засижены мухами, земляной пол — в ямах, кругом окурки. Посреди казармы, трубой упершись в потолок, чадила кирпичная печь, заревом румянила стены; трубу пристроили совсем недавно, а месяц назад, прямо над печью, как в киргизской юрте, в крыше была дыра.
За столом, вокруг жестяной лампы, стояли шахтеры. Из круга неслись голоса;
— Очко, ваших нет!.. Тебе на сколько?
— По банку, — сказал кто-то, звеня серебром.
Несколько секунд длилось напряженное молчание. Потом грубоватый, самодовольный голос возвестил;
— Очко, ваших нет!
Леон присмотрелся и, узнав Мартынова, подумал; «Ольге на конфеты, должно, хочет выиграть».
На другом конце длинного стола расположилась вторая группа — играли в дурака.
— Аль заметило? Эх, ду-у-рила! — сожалеюще сказал какой-то болельщик. — Кралей надо ходить, а он вальтом!
— Десяток, Вань, нету?.. Козырной ходи!
