— А Леон не хочет приставать в нашу компанию? Тут еще один приблудился, Пантюшка-безродный, — бросил свечки тушить в церкви. Он умел когда-то чеботарить и божится — мол, вспомню живо.
Это известие ободрило Игната Сысоича, и он так воспрянул духом, что позабыл и неприятную беседу с Леоном, и разговор с женой. Вот теперь-то они дело раздуют!
После обеда он отправился на улицу похвалиться своими барышами и предложением Калюжного.
Ему встретился дед Муха. В старых, прохудившихся валенках, в разорванной на плече шубенке он возвращался с речки, держа в руке неизменное свое рыбацкое ведерко. Лицо деда посинело, бороденка взлохматилась, и весь он так съежился, что на него жалко было смотреть. В ведерке у него лежали три мерзлых окуня и щука.
— Рыбачим все? Здорово дневали, — разминулся было с пим Игнат Сысоич.
— Слава богу… Да вот провианту бабке наловил, а сам, кажись, заболел с рыболовством таким… Куда это ты направился?
— Да так, с мужиками постоять.
— Они вон около Нефадеева магазина гутарют. — Дед Муха оглянулся по сторонам, тихо проговорил: — Загорульку-то и огонь не берет, прости бог. Спалили добра столько, а он страховку получил, да, вишь, мельницу ставит на речке. Вот же везет человеку!
Было пасмурно, но морозно. Над хутором кружились галки, и старики предсказывали, что надо ожидать метели. За речкой дети катались на санках, возле колодцев ребята поили скотину, звенели цыбарками. От воды, от дыхания животных у колодцев дымился пар, в воздухе стоял запах молока, бычачьей шерсти, навоза.
Возле лавки Загорулькина толпилась группа казаков. Слышался хохот.
Игнат Сысоич поздоровался со всеми общим поклоном и подошел к Степану Вострокнутову.
— Про Егора слыхал? — встретил его Степан вопросом. — Суд был. Даже окружного атамана Нефед не послушал и миром не схотел кончить. Вот до чего жадный и сильный. Присудили Егору возвернуть убыток, сорок пять рублей двадцать копеек. Пошло теперь Егорово хозяйство за водой. Зверем ходит.
Подошел Фома Максимов, бойко спросил:
— Ну, сапожный мастер, как тебя там, в городе, встречали?
— Встретили ничего. Обиделись, что ты не прибыл: косилки там делили новые, а об тебе потолковали только, — насмешливо ответил Игнат Сысоич.
Казаки дружно засмеялись, а Пахом съязвил:
— Так-таки и не оставили ему? Какая неправильность!
— Ну-ну, будя брехать. Тебе дай укусить только, — отшучивался Фома, подтягивая короткие валенки, как будто они спадали с ног. — Нет, взаправду, ладно торговал?
Игнат Сысоич похвалился Степану и Максимову, как его принял купец, для важности приукрасил немного и сказал о ряде на пошивку сапог.
— Ну, я отказывался: думаю, надо с Семеном потолковать.
— А барыш есть какой аль убыток? — допытывался Максимов.
— Да, считай, тридцать целковых чистоганом.
Стоявшие подле казаки умолкли, недоверчиво обернувшись к Игнату Сысоичу.
Из лавки вышел Нефед Мироныч. Услышав последние слова Игната Сысоича, он язвительно заметил:
— Моя бабка и то больше на базаре наторгует.
— Как есть чем, — бросил ему Фома Максимов.
— У хорошего хозяина всегда есть.
— Ты отдай свой и чужие паи Дорохову, тогда мы поглядим, как оно у тебя всегда будет, — вызывающе бросил Степан. — А так и дурак будет хозяином.
Нефед Мироныч, скривив лицо, брезгливо взглянул на Степана.
— Ты в аблакаты мужицкие записался никак? Жалко, не я давал тебе грамоту на смотре. Я б тебе дал… — выругался он.
Степан прыгнул на крыльцо лавки, схватил за руку Нефеда Мироныча, и тот едва не упал, поскользнувшись.
— Я казак и заработал грамоту своими руками! А вот если ты будешь трепать своим гадючьим жалом, как беспутная жал-мерка подолом, вы-ыр-ву! Я тебя научу с людьми по-человечески разговаривать! — гневно сказал Степан и, оттолкнув Нефеда, ушел.
Все случилось так неожиданно, что Нефед Мироныч растерялся. Он по-бычьему повел вокруг глазами, тронул рукац добротной синей поддевки, точно на ней остался отпечаток руки Степана, и угрожающе крикнул:
— Ну, ладно, аблакат мужицкий, это тебе вспомнится!..
Толпа казаков медленно разошлась.
— Вот тебе и казак! Видал, как за мужиков пошел? — вполголоса сказал Фома Максимов Игнату Сысоичу.
Игнат Сысоич хотел ответить: «Только не за тебя», но умолчал, не желая обижать старого богатеющего друга.
— Отыми у тебя землю, так и ты волком завоешь, — только и молвил он.
Не прошло и недели, как сам Калюжный пожаловал в гости к Игнату Сысоичу.
Просторные, расписанные зеленым и желтым лаком сани лихо прокатили мимо богатого дома Загорулькиных, остановились на минуту около хуторского правления, затем рысаки понесли их на нижнюю улицу.
В окна правления удивленно выглядывали казаки, определяя, какой породы были незнакомые лихие рысаки и кто их хозяин.
Калюжный приехал к Игнату Сысоичу потолковать о пошивке сапог, а заодно привез с собой и разного товара: кожи, дратвы, колодок городских фасонов, шпилек — всего, что требовалось в сапожном деле.
Игнат Сысоич не ожидал, чтобы к нему самолично пожаловало такое лицо. Он радушно, с почетом принял гостя, шепнул Марье:
— Может, это сам господь нам счастье посылает? Ты ж гляди, чтоб все как следует было…
