— Ну, ничего. Переживем и это. Но вы, — кинул он злобный взгляд на дома богачей, — вы за это ответите! «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма!..»
Со стороны шахты к нему бежала девушка в белом, и он радостно замахал ей фуражкой.
По степи, по мягкой, как бархат, траве, на золотисто-рыжем коне рысью ехал всадник в черном. Обветренное темное лицо его было сурово, картуз с лакированным козырьком был надвинут на глаза, из-под жилета виднелась наглухо застегнутая косоворотка. Изредка останавливая коня, он слегка приподымался на стременах, острым взглядом впивался в дымчатые степные дали и, немного подумав и что-то записав в книжечку, опять садился в седло — плотно, уверенно, и толчком каблуков трогал коня.
Кругом раскинулась необозримая целина. К синим горизонтам волнами катились по ней ковыли, в белом небе парили и кружились степные хищники.
Смотрел Яшка на эти немые земли, на вековые курганы, на молчаливых хищников и только качал головой. Видел он: много тут надо положить труда и капитала, чтобы пробудились эти угрюмые, пустынные степи и наполнились жизнью. Хватит ли у него сил, денег, уменья сделать это? Не рано ли он взялся за такое большое дело? Но не любил Яшка поворачивать вспять и мысленно подбадривал себя: «Ничего-о… Хватит всего. Где — силой возьмем, где — хитростью…»
Он появился в этих местах полтора года тому назад. Заарендовав, с помощью полковника Суховерова, две тысячи десятин войсковой земли, он выправил нужные бумаги и приехал сюда, на границу Воронежской губернии, с десятью тысячами рублей отцовских денег, с землемерами и кипой книг и журналов. Землемеры, сделав свое дело, получили хорошую мзду и уехали, а Яшка нанял людей из ближней слободы, поручил им делать навесы, кузницу, землянку в степи за слободой возле речки, сам же поехал к знакомым купцам продавать будущий хлеб и будущую шерсть. Купцы знали хозяйство Нефеда Мироныча и без риска выдали Яшке векселя. Он тотчас же заложил их, получил в банке крупный кредит и тогда еще более энергично стал разворачивать дело. По хуторам он покупал скот, из Харькова выписал сельскохозяйственные орудия и инвентарь, в городах купил лесу, кирпича, и вскоре на пустыре за большой слободой стало как на ярмарке. Сюда сгоняли скот, лошадей, свозили сотни мешков с хлебом, сеялки, плуги, дроги, всякое хозяйственное добро, от утра до вечера здесь хлопотали люди, стучали топоры, визжали пилы.
На подготовку ушли осень и зима, и Яшке некогда было как следует прочитать даже книги по агрономии, а не только роман какой-нибудь из тех, что рекомендовала ему Оксана. А весной лишь только земля очистилась от снега и засияло теплое солнце, Яшка нанял голодных мужиков-отходников из России и начал полевые работы сразу на тысяче десятин.
Теперь в степи, возле реки, строился дом, дальше за ним распахивались земли, а у самого горизонта, на целине, паслись первые племенные лошади и две отары овец…
Подъехав к месту постройки дома, Яшка влез на сруб и бросил взгляд вдаль.
Там, на пахоте, пестрели красные быки, поблескивали лаком сеялки, сверкали лемехи плугов, слышался бойкий свист погонычей, и от этого волнующего весеннего шума, от доносимого ветром запаха свежевспаханной земли грудь Яшки наполнялась неиспытанной гордостью. Нет, не рано он взялся за такое большое дело. Есть у него и силы, и сметка, будет и власть над землей! Пробудит и оживит он эти угрюмые, молчаливые степи, и они наполнятся суетными шумами и песнями и звонкими человеческими голосами. Пробудятся по воле его, Якова Загорулькина…
Плотник Евсей мельком взглянул на него — стройного, сильного, задержал взгляд на костяной рукоятке ножа, торчавшей из-за голенища его сапога, и подумал: «У самого молоко на губах не обсохло, а уж какое дело раздул. Страсть какая силища!» Подойдя к хозяину, он хотел поговорить о сыне, Андрее, но Яшка сам заговорил о нем:
— Нравится мне Андрей твой, — серьезный, работящий… Как думаешь, дядя Евсей, выйдет из него толк, если я, к примеру, себе в помощники его приспособлю? Уморился я — все сам и сам…
— Я думал, от скупости это, — один всем управляешь.
— Задарма не люблю деньги кидать, это верно. А тут… просто не было на примете подходящего человека.
Старый плотник в душе был польщен предложением хозяина, но виду не подал.
— А это ты с ним говори. Для меня он, скажем, может, и хорош, а тебе — не знаю, — с хитрецой ответил он. — К какому делу приставишь-то?
— Там видно будет, — неопределенно ответил Яшка и, велев Евсею прислать сына вечером, спустился вниз и отправился осматривать поля.
Подъехав к первому участку, он остановил лошадь, недовольно окликнул старшего рабочего:
— Спиридон!
К нему подошел высокий рябоватый крестьянин с трубкой в зубах, здороваясь, приподнял картуз.
— Что ж это ты, брат: я тебе пшеницу велел тут сеять, а ты боронишь ячмень?
Спиридон кивнул головой в сторону, вынув изо рта трубку, спокойно ответил:
— Маленько ошибся, хозяин. Те пятьдесят десятин уже кончили и засеяли в акурат как ты приказал.
