— Значит, о хорошем думаешь, раз смеешься.
— О хорошем.
Леон чувствовал: Ольга рада, что они опять идут вместе, и поймал себя на мысли, что и ему приятно идти рядом с ней. Он взял ее за руку и рассказал о своем разговоре с Ткаченко.
Дома Леон умылся, переоделся и сел на скамейку. Жена Ивана Гордеича, Дементьевна, налила ему борща в глиняную зеленую чашку, положила несколько ломтиков черствого, слегка цвелого хлеба, но Леон не ел, а думал об Ольге. Как ему вести себя с ней? «Сказать про Алену, про то, что я думаю жениться, — неловко. Не говорить — тоже нехорошо», — рассуждал он, не зная, как поступить.
Думы его нарушила Дементьевна:
— И об чем ты закручинился? Ешь, а то борщ остыл.
Она сидела на скамейке, разминала в чугуне гнилую вареную картошку, и от этого в комнате был такой запах, что Леону и есть расхотелось. Искоса посмотрев на старинный чепец на голове хозяйки, он подумал: «Суетится, как будто у нее целый двор скотины. А у самой коровенка да кабан — и все хозяйство». И ответил, садясь за стол:
— Жениться думаю, мамаша.
Дементьевна живо поинтересовалась:
— Уж не на Ольге ли, случаем? Я сама все хочу тебя надоумить, да не посмею, истинный господь. А уж невеста — тебе под стать.
Иван Гордеич тихо сидел под образами и, водрузив очки на большой нос, сосредоточенно читал, не обращая внимания на разговоры жены и харчевника. Но, когда Леон сел за стол не перекрестившись, он мягко упрекнул его:
— Э-э, вот это уж не по-моему! Перед едой надо молиться, сынок.
— Я тоже приметила, — тотчас подхватила Дементьевна, — ленится руку поднять, богу молитву сотворить.
— Это вам так кажется, мамаша, — усмехнулся Леон.
Иван Гордеич внимательно посмотрел на него поверх очков. Он был человеком грамотным, любил читать про «жития святых» и, когда читал, требовал, чтобы в хате была тишина, чтобы Дементьевна не занималась стряпней, а слушала святое слово. Но сейчас Дементьевне было не до этого, потому что во дворе у порога визжал кабан, и Иван Гордеич читал про себя.
Обед у Горбовых состоял из борща, заправленного салом, и вареной на завтрак и теперь поджаренной картошки. Но сегодня Дементьевна подала и квашеного молока, и Леон был доволен обедом. Когда он встал из-за стола, Иван Гордеич опять заметил, что он только помахал рукой у лица, как, бы крестясь, и спросил:
— Леон, ты не хочешь послушать про жития святых отцов? Вот Дементьевна управится, я буду вслух читать. Да и побеседовать мне хотелось с тобой.
— Беседовать можно, но не сейчас, — ответил Леон и взял книжку, которую принес из библиотеки.
— Ну, бог с тобой, если не хочешь, — с обидой промолвил Иван Гордеич.
В хату несмело вошел невысокий человек в рабочей одежде и старом казацком картузе. Леон взглянул на худое его лицо, на словно подсиненные углем впалые глаза и встал.
— Степан Артемыч? — неуверенно спросил он, идя навстречу гостю.
— Был когда-то Степан Артемыч, а нынче… — убито заговорил Вострокнутов. — Из хутора меня выжили.
Иван Гордеич сделал знак Дементьевне, чтобы она прекратила свое занятие. Дементьевна вынесла кабану месиво, потом помыла руки и принялась готовить чай.
Степан рассказал о себе, о том, как мытарствовал в Югоринске в поисках работы, как семья питалась объедками из харчевни, и невесело закончил:
— …Ну и довелось вот теперь уголь в завод возить — в супрягу тут вступил с одним человеком.
Иван Гордеич слушал его рассказ и переглядывался с приунывшей Дементьевной, а потом спрятал книгу.
Леон молча курил. Рассказ Вострокнутова всколыхнул думы о Кундрючевке, о горькой жизни отца, о постановлении атамана, и в груди Леона вновь поднялась обида на судьбу, на власть и богатеев. Ничего утешительного не мог он посоветовать бывшему своему соседу и только сказал:
— И тебя, значит, выжили!
— Выжили, живоглоты, креста на них нет, — мрачно отозвался Степан и продолжал: — Так что решил тут настраивать жизнь. Манна тут с неба не падает, как я поглядел, да нам и в хуторе ее в рот не клали. Оно, как говорится, везде хорошо, где нас нет.
— И правда, истинный господь, — вмешалась Дементьевна. — Повсюду оно одинаково. Это как за белым куском по свету гоняться — так и ног не хватит. Как-нибудь проживете, господь не обидит.
— И не праведное это дело — роптать на судьбу, — густым басом поддержал ее Иван Гордеич.
Леон недружелюбно посмотрел на него, на его пышную бороду и хотел сказать: «Коснулось бы тебя, не то запел бы, праведник», но смолчал.
— Про Алену ничего не слышал? — неожиданно спросил Степан.
Леон смутился, не зная, что ответить, а Дементьевна переглянулась с Иваном Гордеичем и понимающе качнула головой.
— У Яшки она сейчас, — ответил Леон, не подымая глаз, и, не желая продолжать этот разговор, сказал: — Ничего, Степан Артемыч, на заводе тебе хуже не будет. Тут народ мастеровой, дружный. Пусть Загорулька жиреет, может лопнет когда-нибудь.
Степан горько усмехнулся:
— Только и надежды осталось…
Утром следующего дня по дороге на завод Леон попросил Ивана Гордеича устроить Степана в какой-нибудь цех.
— А он богу молится или, как ты, непутевый?
— Молится… Он казак, человек набожный.
