— С ума сошел! Что ты несешь? Да за такие слова ты… в полиции насидишься, дурная голова.
Вскоре Горбовы ушли, и Леон остался один. Он постоял немного возле окна, прошелся по усыпанному травой земляному полу, потрогал листья клена у двери и сел на деревянный красный диван. Вспомнилась Алена, гулянье на троицу в Кундрючевке. «Вот сегодня можно бы пойти в степь, а она у Яшки. Или Яшка приискал ей кого-нибудь? — подумал Леон, и опять на ум пришли слова Ермолаича: „Не пара она тебе…“»
Голоса во дворе нарушили его мысли. Он вышел и увидел Ткаченко и Лавренева. Они были одеты в черные косоворотки и подпоясаны кожаными ремнями с начищенными медными пряжками. Брюки у них были заправлены в сапоги, воротники рубах расстегнуты, а картузы лихо сидели на головах. «Настоящие шахтерские ребята», — подумал Леон.
Вскоре пришла Ольга. На ней тоже все было праздничное: черная городская юбка, белая узкая блузка, башмаки на высоких каблуках.
Лавренев с важностью разгладил небольшие светлые усы, подставил ей руку, а Леону сказал:
— Бери свою музыку, мы будем за воротами, — и пошел с Ольгой на улицу.
Немного погодя группы заводских ребят и девушек направились в поле. К ним стали присоединяться молодожены, подростки, потом на траву, за поселок, потянулись и старые и молодые с корзинками, наполненными провизией, бутылками с водкой и пивом. И запестрела степь от людей, наполнилась голосами, песнями, смехом.
Леон с друзьями начал играть в горелки. Стоя впереди, он кричал:
Ольга и Ткаченко рванулись с места и во весь дух побежали по полю, а следом за ними пустился Леон. Ольга, легкая, быстрая, ушла от тяжелого, неповоротливого Ткаченко далеко вперед и бежала одна. Леон стремительно настиг Ткаченко, крикнул:
— За шахтерскими думал угнаться? — и, как вихрь, помчался дальше.
Ольга оглянулась, увидала Леона, и улыбка радости озарила ее лицо. Она умерила бег, а в следующую секунду оказалась в его объятиях.
Тяжело дыша, разгоряченный бегом, Леон взглянул в ее пылающее, смеющееся лицо, крепко прижал Ольгу к себе, потом, взяв за руку, побежал с ней к ожидающим очереди парам.
Ткаченко, уже стоявший «свечкой» впереди всех, крикнул Леону:
— Все равно я отобью ее у тебя.
Лавренев со своей девушкой выбежал из-за его спины и устремился по полю. Ткаченко нехотя побежал за ними и не догнал. Когда опять дошла очередь бежать Леону и Ольге, Леон споткнулся, и Ткаченко, и без того бежавший во всю мочь, догнал Ольгу, схватил ее огромными руками и, блаженно улыбаясь, победителем привел на место.
На поляне рабочие сидели небольшими группами в пять — десять человек. Леон заметил возле одной группы Ряшина и Александрова и позвал Ткаченко:
— Пойдем послушаем, о чем там говорят.
Они подошли, когда Ряшин, отхлебнув из стакана, как бы между прочим сказал:
— Хорошо пивко! Вот если бы в наши горячие цехи такого…
Дед Струков подхватил:
— Такого… Воды хоть бы поставили холодной, язви их, и то люди сказали бы спасибо.
— Значит, надо потребовать, чтобы дали в цехи холодную воду, — невозмутимо посоветовал Ряшин.
— Потребовать… — повторил рыжий и конопатый человек, по прозвищу Заяц. — Мы много можем требовать, так разве ж они сделают все?
— А надо не все сразу, а постепенно. Нам не только вода холодная нужна, а и кое-что другое, — продолжал Ряшин. — Помощи по увечью нет? Нет. Одежду свою каждый на работе портит? Портит. Штрафы имеются? Имеются. А почему мы все это не можем записать на бумагу и предъявить в качестве наших требований директору завода? Можем.
— Предъявить бумагу не трудно, — вставил свое слово Ермолаич, — только он, директор, с той бумагой на двор сходит, и все.
Вихряй налил пива, и на некоторое время разговор затих. Ермолаич, вздохнув, лег на бок и протянул свои тонкие, длинные ноги.
— Да, везде оно одинаково народу, — задумчиво проговорил он. — Много надо переделать на земле, чтоб народ отошел и отдохнул от жизни такой. Правда, Леон?
Ряшин бросил косой взгляд на Леона, спросил Ермолаича:
— Например, чего бы вы хотели?
— А вон Левка пущай скажет. Его уж с двух мест выжили, он знает, что нужно народу.
Все посмотрели на Леона.
Леон сел на корточки, взял бутылку с пивом.
— Можно? Чье это?
— Пей, потом рассчитаемся, — ответил Вихряй.
Леон, медленно наливая пиво, сказал:
— Мне, к примеру, надо немного. Надо, чтоб меня не брали за горло атаманы да власти разные, а чтоб я сам распоряжался своей судьбой. А что вам, старым рабочим, надо — не знаю.
Он медленно выпил пиво, поставил стакан на траву и закончил:
— Не о том Иван Павлович говорит. Жизнь надо переменить и на всяких кровососов узду накинуть — вот наша задача. Как сказали Маркс и Энгельс: рабочим нечего терять, кроме своих цепей, а завоюют они весь мир.
Никто не ожидал от Леона таких слов. Александров с усмешкой посмотрел на Ряшина и многозначительно переглянулся с Ткаченко и Вихряем.
— Ну, правильно Левка сказал? — спросил Ермолаич у Ряшина.
