Оксана позвенела ложечкой о стакан, отпила глоток чаю. Смешно и досадно ей было слушать эти слова, и она недовольно заговорила:
— Да, родные мои — бедные люди. Но неужели я, курсистка Бестужевских курсов, не имею права избрать себе в жизни лучшую долю? Поймите: не могу я быть такой, как вы, как Леон, как все мои родственники.
— Вы не поняли меня, я говорю про другое. Вы из простых людей и должны бы сочувствовать Леону, а вы его осуждаете. За что? — спросила Ольга и прямо взглянула в насмешливые, — зеленоватые глаза Оксаны.
Оксана смутилась, немного помолчала и более сочувственно продолжала:
— Я не осуждаю, нет. Но я не вижу смысла пока что, разумеется, рисковать жизнью ради далекого нового социального общества. Известно, что все, кто до сих пор это делал, оказывался в конце концов на каторге или в ссылке. Значит, не настало еще время и нет еще такой силы, которая могла бы изменить существующий порядок вещей.
— Вы очень громко говорите, Оксана, могут подслушать, — заметила Ольга.
— Пусть слушают. Я племянница помощника наказного атамана, и вы зря беспокоитесь обо мне.
Оксана произнесла это высокомерно, громко, и Ольга подумала: «Племянница… Если ты такая сильная, лучше бы помогла нашим шахтерским», но не сказала этого, а лишь мягко возразила:
— Здесь живет ваш брат… И про такие дела не говорят…
— А что делают?
— То, что надо, — с досадой ответила Ольга. — Так жить, как мы живем, нет терпенья. Переделать надо такую жизнь!
— Нет такой силы.
— Неправда, есть.
— Уж не вы ли с Леоном?
— Брат ваш, зять, — пролетариат, одним словом, — отчеканила Ольга. — Конечно, если бы нам больше помогали такие, как вы, образованные, ученые люди, мы скорее добились бы своего, скорее… Но, видать, не всякий поможет нам. Опасно это, — можно угодить в тюрьму.
В словах Ольги, простой шахтерской девушки, была какая-то своя, хорошо осознанная правда. И тем не менее Оксана наставительно сказала:
— Слушайте, Оля, вам много, очень много надо… учиться, прежде чем поучать других. Извините меня за резкость, но я вам прямо скажу: вы с Леоном ничего не понимаете в окружающей вас действительности.
Сказала и задумалась. «А не права ли Ольга?» Вспомнились слова Чургина, сказанные ей, когда она уезжала в Петербург: «Учись, сестра, — говорил он, — ближе держись к социал-демократам и сама начинай понемногу работать. Твой путь в жизни — служение народу». Оксана не возражала, но и не встала на этот путь, на путь активной революционной борьбы, и лишь попрежнему получала от Луки Матвеича письма и передавала их в Петербурге кому следовало. А между тем ей хотелось делать что-то большее, чем пересылать нелегальные письма, делать полезное для народа. По пути с вокзала Лука Матвеич говорил именно об этом. И Чургин говорил, и, конечно, рано или поздно об этом скажет и Леон.
Много раз за последние два года думала Оксана о своей будущей жизни и о том, что она станет делать, когда закончит курсы. Часто перед ней вставал образ Яшки, смуглолицего, сильного, волевого. Как ей вести себя с ним? Последнее письмо его ясно говорило, что Яшка имеет серьезные намерения, и, если бы начатое им большое дело оправдало надежды, он, несомненно, сделал бы ей предложение. Оксана знала, что он его сделает, но как ей быть, если это случится? Отклонить его предложение ей не хотелось. Стать его женой? Но ведь он будет одним из тех, против которых призывали ее бороться самые близкие ей люди — Чургин и Лука Матвеич.
Пришел на память Овсянников. Это совсем другой человек, обыкновенный сельский учитель, по всем задаткам — революционер. Но он не мог идти ни в какое сравнение с Яшкой. Так думала Оксана и решила встретиться с Яшкой во время летних каникул. Встретиться, ничего не решая пока, и вот, по пути к нему, заехала навестить Леона. И странно: Леон даже не спросил, откуда она едет, куда, а ограничился беглыми расспросами о столице. Она видела, что Леон настороженно и недоверчиво встретил ее, разодетую петербургскую барышню.
После обеда Лука Матвеич стал готовиться к беседе на кружке, Леон отправился с поручениями в город, а Оксана и Ольга пошли в степь погулять.
День был солнечный, жаркий. Зноем дышала земля, пыльная дорога. Оксана и Ольга спустились косогором к речке и пошли тропинкой вдоль густых зеленых камышей. В камышах кричали лягушки; на высоких раскидистых вербах, на самых макушках их, молчаливо сидели горлицы. Где-то за камышами билась о воду рыба, и от этого на речке стояли тихие всплески, будто крупный дождь шел над водой.
Пахло мятой, сырой землей. В запахи эти, легкие и мягкие, часто врывался одурманивающий запах бузины. Оксана срывала желтоватые зонтики цветов, подносила к лицу и швыряла в сторону.
Ольга то и дело предупреждала ее, чтобы она не запятнала дорогое светлосерое платье.
— Пустяки, мне не век в нем ходить, — пренебрежительно говорила Оксана.
