Леон собрался с мыслями. Что он, молодой рабочий, может сказать этим опытным людям, вальцовщикам? Но для чего же тогда он ходил на кружок Чургина и слушал речи о том, как надо рабочим бороться за свои права? Для чего ночи просиживал над книгами, если молчать в такую важную минуту жизни рабочих? И он рассказал о том, что видел на шахте. Говорил негромко, но горячо, торопливо, будто боялся, что ему не дадут досказать самое главное, и закончил:
— …Ну вот и решили мы остановить все работы. Забастовкой это называется. Пошли по уступам, потолковали с шахтерами. Не все сразу согласились, но потом все же согласились все. Остановили шахту, выбрали забастовочный комитет. А комитет составил требования к хозяину рудника… Так было у нас. И у вас, считайте, тоже началась такая забастовка. Но у нас вся шахта была остановлена разом, в один день, а тут один стан стоит. И я так думаю: давайте остановим весь цех. Весь завод!
— Весь завод?! — приглушенно воскликнул вальцовщик Щелоков.
Александров смотрел на Леона и думал: «Умный парень».
— Дельная речь, — одобрительно проговорил он, — Так и мы должны действовать, и нечего бояться расчета. Пять тысяч рабочих за ворота не выкинут!
Ткаченко предложил:
— Давайте разобьемся на группы по два-три человека, обойдем цехи и попросим, чтобы нас поддержали. А утром еще раз по цехам пройдем.
Александров обратился к вальцовщикам:
— Так что же, — бастуем, ребята?
— Бастуем!
В эту ночь Леон дал условную телеграмму о событиях Чургину.
Утром, едва прогудел первый гудок, на завод пришли рабочие дневной смены. Знакомые и незнакомые встретили их небывалой новостью:
— Прокатный взбунтовался!
— Галин подранил вальцовщика!
— Расценки опять урезали!
И все сворачивали в прокатный цех.
Ряшин пришел, когда в цехе было уже человек пятьсот. Слышались грозные выкрики, перебранка, и стоял такой шум, что ничего невозможно было понять.
Узнав о событиях, Ряшин сказал Александрову:
— Шаль, что вы раньше мне не сообщили… Ну, что ж, попытаемся направить стихию в должное русло. Другие цехи знают о забастовке?
— Весь завод знает, — ответил Ткаченко.
А на обеденном столе, как могучий дуб, стоял Щелоков и говорил, будто в колокол бил, размахивая правой рукой:
— До каких пор будем терпеть? Нынче — Бесхлебнова, завтра — другого, да что мы, за себя постоять не можем? — И что было силы крикнул: — Мы их научим обходиться с рабочим народом!.. Бастуем, братцы!
Шум голосов усилился, толпа всколыхнулась.
На стол вскочил курносый парень, заговорил звонким, срывающимся голосом:
— Ребята! Нам надо послушать, об чем старики сказали. А они сказали, что директор говорил. А директор раз сказал, все одно на своем поставит. Об чем он сказал? Он сказал, может, нам и работать, мол, не придется, раз мы так…
— Утри молоко на губах! — бросил кто-то.
Но парень не унимался:
— Я так скажу: давайте пущать стан. А хозяину бумагу про это составим…
— А он с твоей бумагой до ветру сходит.
— Ха-ха-ха! Правильна-а-а!
— Чего правильна? Хозяина мы встречали и знаем его, — ! он сразу даст ход делу.
— По зубам даст, папаша!
К Ряшину подошел полный человек с черными усами — токарь механических мастерских Чурбанов.
— Стачка? — спросил он.
— Стачка, — ответил Ряшин. — Сейчас скажет Александров, потом ты. Мол, механический поддержит вас, прокатчиков.
На стол поднялся Александров. В цехе было уже до тысячи человек, а со двора входили все новые и новые группы рабочих. Все хорошо знали, что Александров — старшой, и шум сразу стих.
— А ну, Александрии, скажи — послушаем! — крикнули из толпы.
— Я думаю, много говорить тут нечего: всю ночь проговорили… Не хочет директор отменить распоряжение об урезке расценок и уволить начальника цеха — не пускать стан, — сердито сказал Александров. — Надо призвать на помощь другие цехи и начать забастовку всем заводом… Что мы делали, когда нас били на улице? Собирались в кучу и тоже били. И ловко выходило. Так и здесь: все за одного должны подняться!
— Верна-а, Александрыч!
— Чего — верна? Рассчитают за милую душу.
— Облизнутся! Весь завод не рассчитаешь.
— А старшим не урезали, сынок? — съязвил кто-то.
— Не урезали, отец, — ответил Александров. — Потому не урезали, чтоб мы с тобой в разные стороны потянули и общее дело расстроили. Но я с четырнадцати лет здесь работаю и говорю вам: довольно терпеть! Лопнуло оно, черти б его взяли, терпение это… Бастовать всем заводом! — заключил он и спрыгнул со стола.
— Всем заводом! Вот это — дело!
— Бросай работу!
— А чего жрать будешь? — кричали в толпе.
На стол вскочил Чурбачов, разгладил усы и поднял руку.
— Я из механических, — громко сказал он, — и пришел вам передать: если вы объявите стачку, мы тоже присоединимся к вам… Тушите печи! Мы тоже бросим работу.
— Вот за это спасибо!
— Молодцы. Гуртом оно и батька одолеть можно!
Чурбачова сменил Ряшин. Поднявшись на стол, он поправил картуз с лакированным козырьком, подождал, пока уляжется шум, и заговорил тоном опытного оратора:
