Слушал старший кочегар эти тягостные, нелюдские вздохи, дрожали от них земля и воздух, и сам он дрожал весь. Вспомнилась ему вся каторжная жизнь у этих котлов, и покатились по черным от копоти щекам горькие слезы. А гудок все стонал, все ревел странным, не слыханным еще ревом. И побежали люди из цехов, из домов, из землянок, испуганно озираясь вокруг.
— Пожар?
— Погибель?
— Радость или горе?
По цехам завода покатился мятежный клич:
— Бро-са-ай рабо-оту-у!
— Прока-атный ста-ал!
…Вот литейный цех. У самой двери литейщики наполняли опоку расплавленным чугуном. Неожиданно у порога, будто из-под земли, выросла группа рабочих.
— Товарищи, прокатный стал! — крикнул Александров.
Подбежал мастер Клюва, приказал ковшевым:
— Лей!.. Тут лей! — и толкнул подвешенный на кране ковш. Чугун полился на холодную землю и вихрем искр обдал всех и самого Клюву.
— Сволочь, что делаешь?
Клюву схватили за руки.
…Вот доменный цех. На литейном дворе в облаках пара ходил человек с брандспойтом в руках, поливал только что выпущенный из домны металл. Группа рабочих у летки держала наготове длинный лом с глиняной грушей на конце. Летка оглушающе гудела, осыпала их фейерверком искр.
Неожиданно у дверей появились Ольга и Ермолаич.
— Не замуровыва-ай! Первая ста-ала-а!
Иван Гордеич подбежал к Ольге и, потрясая кулаками, крикнул:
— Вон отсюда! Я тебе не Левка!
Подоспевший Леон с вальцовщиками вырвал лом из рук рабочих и бросил в сторону.
— Завод бастует. На кого работаете? Станови-и домну-у-у! — покатилось по цеху.
…Вот мартеновский цех. Шла завалка одной из печей. На площадку ворвалась ватага рабочих, и мартеновский цех огласился голосами:
— Гуши-и пе-ечи-и!
— Громи-и!
Трое ребят подбежали к каталю, опрокинули вагончик с железным ломом.
— Бросай, чего боишься?
Начальник мартеновского цеха, инженер Бергунов, стоял у дальней печи. Увидев возбужденную толпу рабочих, он бросился к домнам вниз по узкой крутой лестнице, но второпях оступился и упал в яму, где сваливалась сажа из дымоходов. Сажа черным облачком взметнулась вверх и поплыла в воздухе. Бергунов, отплевываясь, выбрался из ямы и, заметив, что к нему бегут человек пятнадцать рабочих, исчез за первой домной.
— Че-орт! Лови его! — услышал он позади себя и во весь дух пустился к нижним воротам, а через минуту был уже на улице.
Помощник Бергунова, инженер Ремм, завидев толпу, заложил руки в карманы и строго сказал:
— Вон из цеха!
Его окружили, но он выхватил из кармана револьвер и выстрелил вверх.
Толпа озверела.
— И ты стрелять?.. В печку его-о!
— Проучить собаку!..
Инженера потащили к печам.
Через раскрытое окно средней печи виднелось ослепительное пламя, Ремм увидел его и едва не лишился рассудка.
— Братцы… простите… погорячился… — залепетал он, и слезы покатились по его белым от испуга бритым щекам.
Рабочие глянули на окно. Страшно было бросать человека в кипящий пузырьками металл, и они поставили Ремма на ноги.
— Жидкий на расправу, начальник?
— Простите, братцы… Ради детей пощадите!
— То-то… Было б тебе, господин хороший, — сказал Лавренев и, разрядив револьвер инженера, швырнул его в печь, а в следующую секунду скомандовал: — К Галину!
Человек полтораста рабочих побежали за ним, крича и размахивая кусками железа.
— Стойте!.. Товарищи, вы погубите все дело, — встретил их Ткаченко в воротах.
— Уйди, Ткаченко! — крикнул Лавренев, отталкивая его в сторону, но он стоял в проходе и никого не пускал.
— И ты за них? — Толпа угрожающе двинулась на Ткаченко, но проход был узок, и Ткаченко сдерживал напиравших людей.
В это время показались Леон и Ольга.
— Борис!.. Остановитесь!
Лавренев открыл ворота, скомандовал: «За мной!», и все хлынули на улицу, подняв ликующий шум.
Леон вышел за ворота, посмотрел в сторону заводских домов и удрученно опустился на скамейку:
— Не сумели! Не сумели, черт возьми, сделать стачку!
Мимо него прошмыгнули Ермолаич и дед Струков.
— Иде ж они? Ах, сукины дети, язви их, — возмущался дед Струков.
А Лавренев с ребятами вихрем налетели на большой заводской дом, где жили Галин и обер-мастер доменного цеха Кваснецов, ворвались в комнаты, — и задрожал, зазвенел стеклами ненавистный дом, и полетели через окна посуда, белье, одежда, подушки, обломки зеркал, золоченых багетов, мебели.
Какой-то парень сказал метавшейся по двору обезумевшей жене инженера Галина:
— Ты не слыхала, как голосила мать Бесхлебнова? Так и мы не слышим твоего плача, — и скрылся в зияющей дыре, где только что была входная дверь.
Из подвала вышла баба и мелкими шажками заторопилась со двора, таща за собой полмешка муки. Добежав до яблони, она вскинула мешок на спину, точно волчица овцу, и, согнувшись, как воровка, направилась к воротам. Ее настиг Ермолаич и ухватился за мешок.
— Ты за этим прибегла?
— Не пропадать же ему, добру такому!
Ермолаич вытряхнул муку на землю и заплясал на ней, а когда исчернил ее — белый, как мирошник, скрылся в доме.
— Опомнитесь, что делаете, сукины сыны? — закричал он, но на него никто не обратил внимания. Люди крушили железными палками все, что попадалось под руку.
