Дед Струков встретил другую женщину. Она убегала прочь с охапкой белья подмышкой и с мужской шубой на хорьковом меху.
— На грабеж пришла, каланча проклятая? Не дозволю-ю! — разъярился дед Струков и ухватился за рукав шубы, но женщина не сдавалась. После нескольких рывков они разодрали шубу пополам. Дед швырнул то, что у него было в руках, в сторону, плюнул со злости и пошел со двора. Навстречу ему шли Ряшин, Леон и Ткаченко.
Ряшин и Леон схватили было Лавренева, а Ткаченко палкой стал разгонять его приятелей, но Лавренев вырвался и увлек своих ребят дальше.
Спустя немного времени они столпились у забора перед квартирой директора.
Взломав запертую калитку, Лавренев с группой рабочих ворвался во двор и остановился. Во дворе была полиция.
— Фараоны-ы, вот вы где?.. Бей их! — крикнул Лавренев и схватился с полицейскими врукопашную.
Улицу огласили крики, брань, звуки глухих ударов. В разорванных рубашках и пиджаках рабочие попятились со двора, отчаянно обороняясь, но полицейские тащили пойманных во двор, выкручивали им руки, ножнами шашек и коваными сапогами били куда попало, а пристав одобрительно покрикивал:
— Так их, так… В живот бей!
— В нагайки их! — вдруг раздалось сзади, и через минуту рабочих на улице окружили казаки.
Сотник, наезжая на обороняющихся рабочих, доставал нагайкой то одного, то другого. Рабочие руками заслонялись от ударов, падали на землю и убегали на четвереньках, но плётки доставали их всюду, стегали по спине, по голове, и в воздухе стоял их отрывистый свист.
— Ой, да за что ж так, станичники-и!
— Христопродавцы! — отчаянно закричал Лавренев.
Сотник ударил его шашкой, и он упал, обливаясь кровью.
Ободренные подмогой, полицейские, как борзые, ловили убегающих, били их кулаками и сапогами, а старший чин, заложив руки назад, стоял у калитки директорского дома и все покрикивал:
— Так ихН. Так их, крамольников!..
На улице ослепительно сверкал снег. На снегу, дымясь, горела алая кровь…
Леон вернулся домой подавленный всем, что увидел за день. Не громи Лавренев квартир инженеров, можно было бы собрать всех рабочих завода, обсудить требования к хозяину, и все бы пошло совсем по-иному. После того, как стало известно о кровавом столкновении с полицией и казаками, некоторые рабочие разошлись по домам, некоторые еще работали или без дела ходили по заводу. Лавренев со своими товарищами был в полиции, возле завода дежурили казаки. Что теперь было делать? Как остановить завод? Или примириться с тем, что стачка не удалась?.. Так и не решив ничего по пути с завода, Леон незаметно для себя очутился перед дверью своего флигеля.
Алены не было дома, и ОН зашел к Горбовым.
Иван Гордеич пришел давно и, надев чистую рубаху и пообедав, сидел в углу под образами и рассказывал о событиях на заводе. Недовольный Леоном за остановку домны, он с ехидством спросил:
— Что, добунтовались? Даже лицо почернело. У-у, бесстыдник!.. Вот я и говорю: бога забыли люди.
— Забыли, истинный господь, забыли, — подхватила Дементьевна. — Так стращать народ, образованные семейства, — кто похвалит за это?
— А все потому, что против святого писания пошли. Какая это жизнь будет, ежели народ на старших подымется? «Несть бо власть, аще не от бога», — гудел Иван Гордеич.
— Это ж беда, как озверели люди, — продолжала возмущаться Дементьевна и, поставив на стол пышки и молоко, обратилась к Леону — Закуси, да брось тужить об них, разбойниках… Ты за ними не бегал, Левушка?
Леон сел у печки, закурил.
— Нет… Но вы зря называете их разбойниками, мамаша. Из терпенья люди вышли, потому они так и делали, квартиры громили.
Алена сидела на стуле возле стола. Теперь ей все стало понятным: и то, что читал Леон, и то, куда и зачем он уходил из дому в свободное от работы время, и она со страхом и обидой молча наблюдала за ним, поглядывая на окно. Ей казалось, что за Леоном вот-вот придет полиция, таким большим бунтарем представлялся Он ей после рассказа Ивана Гордеича.
Иван Гордеич снисходительно посмотрел на Леона и проговорил:
— Молодец, что не бегал, сынок! Начальство за такие дела не похвалит. Стенька Разин сколько против властей ни ходил, а покарал его господь, и сложил он голову на плахе. Рука всевышнего, сынок, любую тварь достанет. Так и наши. Добунтовались? Добунтовались. В полиции вон очутились.
Леон встал, взял картуз и шагнул к двери.
— Да, папаша, рука всевышнего, видать, очень длинная, — сказал он, остановившись у двери. — Она всегда достает всех и все, но всегда простой народ. Скажите, когда она достанет богатых и власти?
— За такие вопросы тебя тоже могут посадить за решетку.
— Потому что я тоже простой человек?
— Нет, потому что ты очень много говоришь и очень мало думаешь.
— Грешно так говорить, Левушка! Свихнулся, свихнулся ты, сынок! А мне так жалко, так жалко тебя, детка, как родного дитя, истинный господь, — жалобно проговорила Дементьевна.
