Леон ничего не ответил и ушел во флигель. Алена пришла вслед за ним, налила ему в таз воды, собрала на стол. Делала она все молча, не рассказывала, как обычно, о происшествиях у соседей, и Леону нетрудно было понять, что ей все известно о стачке и что она недовольна им. Пообедав, он мягко сказал:
— Надо меньше денег тратить, Алена. Ты так готовишь, будто у нас капитал в банке лежит!
Алена поняла, что дело тут вовсе не в капитале, а в том, что Леон опасается расчета, и вздохнула.
— Это ты затем и уходил из дому, что бунт сговаривался устроить? Эх, Лева, Лева! Только поженились, и опять ты… — с грустью и укором заговорила она. — Ты думаешь, я хуторская, так ничего не вижу, не понимаю? Все теперь я вижу и знаю, чем вы. с Ольгой занимаетесь. Я не боюсь, что тебя рассчитают с завода. Денег не будет — возьму у своих. Ну, а если тебя арестуют? В тюрьму посадят? Ты думал об этом? Ни о чем семейном ты не беспокоишься. А ты… ты ведь скоро отцом будешь, — неожиданно сказала она, и в глазах ее заблестели слезы.
Леон опустил голову: от этой новости ему стало еще тяжелей. Он встал, задумчиво прошелся по комнате. Жалко ему было Алену. Конечно же, она не знала, что ждет ее замужем, и мечтала о другой жизни. Чем ее утешить и успокоить? И он решил сказать ей то, что надо было сказать давно.
Алена смотрела на него, высокого, красивого, с небольшими усиками и строгим лицом, и думала: «Да, счастливая я! Красивый у меня муж и серьезный человек. Но неужели мы не будем счастливы и судьба не пощадит ни красоту нашу, ни молодость? Не может этого быть!» — хотелось воскликнуть ей..
— Да, Алена, — задумчиво говорил Леон. — Не тот я теперь, каким был в Кундрючевке, и не теми глазами смотрю на все. Поздно теперь говорить об этом, но я должен сказать тебе все. Я вступил на новую дорогу жизни, трудную, опасную дорогу, и что я встречу на ней — неизвестно. Известно только, что на этой дороге придется не раз столкнуться с полицией, с казаками, и, быть может, когда-нибудь мне круто придется.
Но что бы там ни случилось, я со своего пути не сойду. Никогда! Путь этот — борьба за правду, за свободу и счастье народа… Любишь ты меня — иди со мной, и мы вместе будем переносить и радости и горе. Я думал, что ты поймешь меня со временем, потому и женился на тебе. — Он подсел к Алёне, обнял ее и погладил по голове. — А Ивана Гордеича ты не слушай. Хороший он человек, но ошибается во многом и говорит не то, что надо говорить рабочему человеку. А если ты хочешь послушать настоящие речи о жизни, о правде, то послушай моих учителей Цыбулю или Чургина, когда они приедут.
Алена положила голову ему на грудь, обвила руками шею. К нему и только к нему стремилась она всю свою жизнь, и, если бы ей предстояло пойти в тюрьму с ним, — она не задумалась бы, пошла. И она тихо промолвила:
— Я не знаю, что это за путь, про который ты говоришь, — путь правды, и что он даст тебе, но я на все согласна, лишь бы мне всегда быть с тобой. Нету у меня большей радости в жизни, чем ты.
Леон прижал ее к себе, и они долго сидели так, притихшие, в каком-то торжественном молчании.
Был воскресный день.
Лука Матвеич, в пальто с каракулевым воротником и в каракулевой шапке, важно восседал на извозчике, опершись на толстую палку, и внимательно посматривал по сторонам. Он только что сошел с петербургского поезда. В ногах у него стояли два больших чемодана с литературой, оружием и шрифтом для типографии. Возле одного из городских домов он велел извозчику остановиться, расплатился с ним и пошел с чемоданами в руках во двор. И в это же время возле ворот остано-новился другой извозчик. Сидевший в фаэтоне шпик записал адрес дома и укатил, а Лука Матвеич вышел из ворот, увидел своего извозчика и, быстро погрузив на фаэтон чемоданы, уехал через мост на противоположную сторону реки, в рабочий поселок. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, он вскоре остановился возле заводской гостиницы.
Домой он попал часа через два. Жена его, Мария Михайловна, маленькая, худенькая женщина с ясными, голубыми глазами, открыв дверь, облегченно вздохнула.
— Наконец-то… Поезд давно пришел, а тебя все нет, — сказала она, принимая от Луки Матвеича шапку и палку.
— С Курска шпик прицепился, а я с грузом. Пришлось покружить по городу, — коротко объяснил Лука Матвеич и обнял жену. — Ну, здравствуй, старая. Как здоровье? Новостей нет?
— Чайку не выпьешь? — не отвечая на его вопрос, предложила Мария Михайловна. — Посинел весь…
— С удовольствием.
Лука Матвеич вошел в комнату и стал рассказывать о своей поездке.
Рассказывал, а сам что-то прятал в потайном ящике комода и шелестел тонкой бумагой.
Жена смотрела на него и думала: «Старый уже стал, а неутомим попрежнему. За двадцать лет — ни одной жалобы, ни одного звука о тяжести такой жизни! Романтик… Впрочем, пять лет надо сбросить на ссылку… Ох, Лука, Лука! А ведь еще долго ждать, пока мечта наша станет явью. Уцелеешь ли ты к тому времени?»
