— Не горюй, Игнатович! Не век же будет у тебя такое положение, — сочувственно проговорил Степан и, подойдя к жестяной лампе, выкрутил фитиль. — Оно с непривычки, известно, сумно одному, как бирюку жить, да что ж ты с ними сделаешь, с властями, как от них жизни нет?
— Скажи мне, Степан Артемович, — неожиданно обратился к нему Леон: — как ты думаешь, правильно люди делают, что подымаются против такой жизни?
Степан сел на табурет, подумал. Трудно было ему ответить на этот вопрос.
— Как тебе сказать, Леон? — нерешительно начал он. — Я вот тоже забунтовал, а, видишь, какая моя жизнь теперь получилась? Ни кола, ни двора своего, и живу я, вроде приткнувшись к чужой жизни. А какая это жизнь?.. Так и у тебя получается, парень. Так что, извиняй, а я тебе не сумею ответить… А ты что — назад надумал?
Леон даже слегка вздрогнул, услышав такой вопрос, и тотчас же, не задумываясь, ответил:
— Нет, Степан, назад я не поверну. Я… я просто хотел услышать от тебя: как ты считаешь, правильной ли дорогой я иду?
Степан пытливо посмотрел на Леона. Что это на него нашло сегодня? Проверяет он его, Степана, или сам колеблется, сомневается в своем деле?
— У меня, сам понимаешь, Игнатович, — медленно, запинаясь, заговорил он, — семья, детишки, да и стар я для таких дел. А дорога твоя, что ж, дорога правильная. За народ, за святое дело идешь…
«За народ… за святое дело…» — мысленно повторил Леон и сел на старую деревянную кровать.
Лампа горела тускло и начинала мигать. Степан подошел к ней, встряхнул и, убедившись, что в ней нет керосина, сказал:
— Гасу нет, так что придется ложиться спать. Ты как, спать будешь или посидишь? А то я могу каганец засветить, все ж таки при свете оно веселее думается.
— Сделай каганец, — попросил Леон, — буду читать.
Степан вышел в первую половину и скоро вернулся с блюдечком в руке, на котором лежала в постном масле тряпочка и горела неровным, слабым пламенем. Поставив блюдечко на стол, Степан спросил:
— Зять Илья Гаврилович не Думал приехать? Очень желательно мне поговорить с ним по душам.
Леон ожидал Чургина. Ольга вызвала его телеграммой. Но ему не хотелось говорить об этом Степану.
— Не знаю, вряд ли ему известно про наши дела, — вяло Проговорил он. Достав из-под подушки брошюру, он сел за стол и придвинул к себе блюдечко с огоньком.
Степан, выйдя на свою половину, пожал плечами: «Совсем затравили парня; не знает, за какое дело и приниматься. Какое оно чтение при таком свете? А делает же вид, будто на душе у него и нет ничего муторного. Эх, судьба!..»
Когда Степан вышел, Леон извлек из-под кровати чемодан Луки Матвеича и открыл его. В чемодане были стопки газет, брошюры, книги. Леон взял одну, прочитал: «К. Маркс. Капитал. Том первый» — и, перелистав ее, качнул головой. — «Толстая очень, не одолею», — подумал и положил книгу на место. Потом вынул из пачки тоненькую, четко написанную кем-то от руки брошюру, взглянул на заголовок. «Кредо», — произнес он вслух и вспомнил разговоры об этом документе экономистов на кружке. «А почитаю-ка я, что тут написано, в книжонке этой», — решил он и, присев к столу, взял карандаш и бумагу и стал читать.
«…Существование цехового и мануфактурного периода на Западе наложило резкий след на всю последующую историю, в особенности на историю социал-демократии. Необходимость для буржуазии завоевать свободные формы, стремление освободиться от сковывающих производство цеховых регламентаций, сделали ее, буржуазию, революционным элементом…»
Леон остановился, подумал немного и почесал карандашом висок: «Мудреное что-то… „Мануфактурный период“, „свободные формы“, „регламентации“… Ничего не поймешь». И стал читать дальше:
«Можно прямо сказать, что конституции 1848 года были завоеваны буржуазией и мелким мещанством, артизанами…»
Леон досадливо заерзал на стуле, опять почесал карандашом висок, продолжая смотреть на черные строчки. Наконец он сказал вслух:
— Мещанством, артизанами завоеваны конституции. Гм…
А народ? Рабочий класс где? И какие это такие революционеры-артизаны?.. Чепуха какая-то! — Леону хотелось бросить брошюру обратно в чемодан, но он все же заставил себя читать.
Долго он просидел за столом, читая, думая, повторяя прочитанное, но перед ним мелькали чужие, непонятные слова: «артизаны», «регламентации», — «амебовидный», «узкокорпоративный», «примитивный», и он наконец швырнул брошюру на стол так, что каганец едва не погас.
— И как у них язык не поломается от такой чертовщины! Ну, как все одно мусор мелькает перед глазами, — сердито проговорил он и бросил брошюру в чемодан.
Взяв первую попавшуюся книгу, он снова сел к каганцу, взглянул на название. «Задачи русских социал-демократов. Женева, 1898», прочел он и раскрыл книгу.
«Вторая половина 90-х годов характеризуется замечательным оживлением в постановке и разрешении русских революционных вопросов…»
— Вот это другое дело. Это я читал, это Ленин пишет, — обрадованно сказал он и, нетерпеливо поворочавшись на стуле, прочитал:
