Леон жил у Степана. В первое время он не находил себе места, часами сидел в хате, думал о стачке, о Луке Матвеиче, о том, почему рабочие опять потерпели поражение. Раньше ему казалось, что стоит рабочим выступить дружно, разом бросить работу, и хозяин уступит. Но вот уже две стачки видел он на своем коротком рабочем веку, в обеих принимал участие, и обе закончились разгромом рабочих. Значит, сильны, очень еще сильны хозяева и власти, и с ними куда тяжелее бороться, чем это. раньше представлялось ему.
Так думал Леон и старался понять главную причину поражения, но чем больше он размышлял об этом, тем яснее становилось ему, что дело тут не в неопытности забастовочного комитета, и даже не в Ряшине, а в чем-то другом, что и Лука Матвеич вряд ли смог бы изменить. Ведь не смог же Чургин довести до успешного конца стачку на шахте! А в «Манифесте коммунистической партии» Маркс говорит, что пролетариат сильнее своих угнетателей. И Лука Матвеич говорил на заводском дворе, что в стачке — сила, главное оружие рабочих. «Так почему же эта сила не побеждает?» — спрашивал себя Леон и не находил ответа.
На хутор пришел Ткаченко, но ничего утешительного не принес. Арестованные сидели в полиции, не арестованные работали или ходили без дела. Некоторые подали прошения директору с просьбой принять их на прежнее место.
— Уехал искать работу у Юма один Александров. А Бесхлебный все еще в больнице, — невесело закончил Ткаченко.
— Так… Ну, а мы с тобой куда поедем и что искать будем? — спросил Леон, горько усмехнувшись.
— Подождем еще немного, — ответил Ткаченко. — Если приема не будет, тоже пойдем на Юмовский завод. Месяца два я продержусь огородом.
Леон задумчиво прошелся по комнате, поправил наброшенный на плечи пиджак, и решительно сказал:
— Нет, Сергей, я уже наездился и никуда отсюда не тронусь. Будем бороться.
Ткаченко покрутил кончики усов, искоса взглянул на Леона. Тот ходил по комнате медленно, спокойно, шаги его были твердые, и Ткаченко подумал: «С характером парень и не по возрасту серьезен», а вслух проговорил:
— Да и мне не особенно хочется разъезжать, но и без дела ходить не хватает терпенья. Вот разве что охотой заняться. А тебе, по-моему, лучше пока что на завод не показываться. Мне кажется, тебя метят посадить рядом с Иваном Павловичем за решетку.
— Это тебе так кажется. Ряшин руководил кружком, а я давно ли на заводе, и кто меня знает?
— Руководил, да не так. Ведь ты рядом с Цыбулей стоял, когда тот против царя говорил…
— А тебе это не нравится?
— Нет, что ж, Лука Матвеич правильно говорил. Теперь, после казацких нагаек, я думаю, кое-кто вспомнит про те слова.
Прощаясь, Ткаченко неожиданно сказал:
— Леон, Галина убил ты.
Леон взглянул на него через плечо и отвернулся, а потом подошел к окну и глухо спросил:
— Что говорят?
— Говорят, что туда ему и дорога. И еще говорят, что его ухлопал какой-то наш рабочий, черный как черт.
— Много арестовали людей?
— Человек двадцать за последние дни.
Леон дрожащей рукой взял папиросы и закурил. «Выходит, что я только помог посадить еще двадцать человек невинных людей? Уж лучше бы тогда посадили меня одного», — подумал он, и в мыслях у него мелькнуло: «Пойти в полицию и заявить, что Галина убил я?»
Ткаченко наблюдал за ним, и у него не оставалось уже сомнений в том, что Леон совершил террористический акт. «В огонь кинется по дурости и сгорит за милую душу, горячий очень. Нет, надо об этом сказать… Но кому сказать?» — думал он, не зная, как удержать Леона от какого-нибудь нового опрометчивого шага.
— Ну, прощай пока, — невесело проговорил он. — Да, а револьвер нашли у Галина.
Не дождавшись ответа, Ткаченко вышел.
Леон медленно зашагал по комнате. Вспомнилась Алена. Хорошо, что так получилось и его не смогли задержать, а арестуй его власти? Попал бы в тюрьму и стал арестантом, каторжником. «Эх, Аленка! — с грустью подумал он о жене. — Вышла ты за меня и уже дитя нажила, а только натерпишься ты со мной горя. А ты к горю непривычная, не то что Ольга». И он серьезно задумался об избранном им пути. Чургин — опытный человек и грамотный, не в пример ему, а какой опыт у него, недавнего батрака? «Нет, Лука Матвеич, — думалось ему, — не подхожу я для политики, и вы с Чургиным зря надеялись на меня». Но тут же голос совести возражал ему: «Значит, ты трус. А как же люди идут на каторгу за народное дело, за правду? Тебе жалко Алену, а тех семей не жалко, кормильцы которых сидят в полиции и, наверное, пойдут в Сибирь? Они ведь никого не убивали, а только хотели протестовать против увольнения с завода».
Тяжело вздохнув, Леон сел на кровать и опустил голову. От сырого, пропахшего плесенью воздуха землянки мутило.
Приоткрыв дверь, в комнату заглянул Степан, тихо спросил:
— Не спишь, Игнатович?
— Нет.
Леон встал, взял папиросу и, закурив, опять медленно заходил по комнате.
