— Быстро раздевайтесь и — в постель! — докторским тоном сказал он. — Вы жена моего брата, Михаила, прибыли из Петербурга. — Потом провел ее в спальню, придвинул к кровати тумбочку, поставил на нее электрическую лампу, положил книгу и ушел в кабинет.
Быстро спрятав в потайной ящик в столе литературу и бумаги, он взял из шкафа техническую книгу и сел за стол. Слух его напряженно ловил, не скрипнет ли ступенька на крыльце. Но там лишь монотонно, горохом, сыпались дождевые капли.
Рюмин вошел к Оксане, сказал:
— Кажется, все благополучно… Вы откуда сейчас?
— Из Петербурга, — ответила Оксана. — Накануне отъезда меня встретил Лука Матвеич и попросил доставить вам письмо и посылку. До Югоринска ехала благополучно, а здесь, у вокзала, за мной увязался шпик. Я наняла извозчика, и он тоже. Тогда я на ходу спрыгнула и пересела на встречного.
— О, да вы настоящая подпольщица!.. Лука Матвеич провожал вас?
— Сказал, что уезжает за границу, на второй съезд социал-демократов.
— На второй съезд? Хорошие вести, — сказал Рюмин и сел на стул возле кровати.
Оксана натянула на себя одеяло по самый подбородок и попросила подать ей юбку и кофточку, но Рюмин предупреждающе поднял руку:
— Вставать нельзя… Расскажите; что делается в столице.
— В Петербурге студенчество все еще не может успокоиться после прошлогодней всеобщей стачки и царских репрессий. Начинают говорить о революции. Многие студенты идут в социал-демократические кружки, к рабочим. Я тоже ходила на Обуховский завод и читала рабочим лекции.
Рюмин улыбнулся:
— Честное слово, вы скоро будете настоящей социал-демократкой. Что за лекции вы читали на Обуховском? У меня там брат инженер, начальник мартеновского цеха.
— Читала о разночинцах-шестидесятниках. Видала вашего брата, — ответила Оксана.
— Михаила? Ну, ну, как он? — оживился Рюмин, поправляя очки. — Впрочем, я недавно получил от него письмо, пишет, что все идет хорошо… Да, так где же посылка? — спросил он и встал.
— Ваш брат работает на Путиловском заводе, — сказала Оксана и смущенно добавила: — Мы с ним познакомились незадолго до моего отъезда.
Рюмин обернулся к ней, понизив голос, спросил:
— Он… провален?
— Вы так спрашиваете, как будто он арестован.
Рюмину стало неудобно за свой вопрос, и он пошел к саквояжу Оксаны. Шел и думал: «Наверняка провален после обуховских событий, потому и работает на Путиловском? Свинья, а мне ничего не пишет».
— Возьмите саквояж, выложите белье, — говорила Оксана. — Там вместо дна устроен потайной ящичек… Что слышно о Леоне? Я намерена поехать к губернатору, — продолжала она разговаривать с Рюминым.
— Не стоит унижаться. Демократически настроенные адвокаты помогут ему больше, чем губернатор, — сидя на корточках возле саквояжа, сказал Рюмин и извлек из него письмо от Луки Матвеича.
В письме на тонкой папиросной бумаге было написано:
Часов до трех Рюмин говорил с Оксаной и не заметил, как забрезжил рассвет. Утром он послал пришедшую прислугу за продуктами, а когда она принесла их, отпустил ее домой и стал готовить завтрак. Нарезав колбасу, сыр, французские булки и положив на тарелку сливочного масла, он посмотрел на холодную печь, на молоко и решил сварить кофе.
Оксана вышла на кухню и увидела: Рюмин без очков, с выбритым, свежим лицом держал в испачканной сажей руке кастрюльку с молоком и, щуря глаза от дыма, раздувал в печке огонь. Вот он поставил на плиту кастрюльку, кулаками потер глаза, надел очки и увидел Оксану.
— Вы уже встали? Так рано? — смущенно спросил он.
Глаза у Оксаны искрились смехом. Взглянув на передник, которым опоясал себя инженер поверх халата, она покачала головой и сказала:
— Уходите к себе и ждите, когда вас позовут. А горничной у вас нет?
— Приходит тут одна женщина… Сегодня отослал ее по соображениям конспирации.
Через полчаса они сидели в столовой за завтраком, и Оксана, вышучивая инженера, смеялась до слез. Рюмину казалось, что он попал домой и что ему не тридцать лет, а восемнадцать, и хотелось сделать что-нибудь ребяческое, озорное.
К вечеру, вернувшись с работы, он вошел в дом и изумленно остановился в столовой, потом медленно обошел все комнаты. Оксана переставила всю мебель по своему вкусу, и даже картины на стенах переменили место.
— Ну, что вы скажете? — спросила Оксана.
— Скажу, что у вас изумительный вкус. Вам бы художницей быть…
Сели обедать. И опять Рюмину показалось, что такой обед он ел только дома.
