Вокруг шла уборка хлеба. Много его уродилось в этом году на бескрайных загонах, опять большие доходы сулило имение, и у Яшки душа переполнялась радостью и гордостью за свои успехи. Но лицо его было сурово, взгляд острый, он пристально всматривался в лица работников, будто в душу каждого, кто убирал хлеб, хотел заглянуть и узнать, нет ли там затаенных недобрых мыслей.
Много было работников на полях Яшки. Они сидели на лобогрейках и косили пшеницу, складывали ее в копны, а ранее скошенную свозили в скирды, они будут ее молотить, отправлять на станцию и грузить в вагоны. Всюду были мужики босые, в белых холщовых шароварах и таких же рубахах, в широких соломенных шляпах.
Яшка остановил рысака возле одной из лобогреек, придирчиво посмотрел, как идет работа. «Если во-время уберу, тысяч двести чистых положу в карман. За один год. А отцу и в десять лет не нажить таких денег. Вот что значит научно вести хозяйство», — удовлетворенно подумал он и, позвав старшего работника, громко, чтобы слышали все, сказал:
— Спиридон, вели кухаркам получше обеды варить. Люди работают на совесть. Заколите быка. Управимся, награду старательным дам.
Спиридон рукавом отер потное, пыльное лицо. Ему хотелось сказать: «Ты лучше прибавь народу по гривеннику.
А обед — что ж? Обед съел — и все». Но он уже говорил об этом с Андреем и с отцом его, стоит ли говорить еще и с хозяином?
Подошел Андрей. Черная тройка на нем и картуз были серые от пыли, лицо — бронзовое. Рассказав Яшке, где что делается, он бросил недовольный взгляд на Спиридона, сквозь зубы проговорил:
— Прибавки просят некоторые. Вам Спиридон не говорил?
«Начинается! Ты только радоваться собрался, а выходит, придется подождать», — подумал Яшка и обернулся к старшему работнику:
— Просят, Спиридон? Говори, не бойся.
— Просят, Яков Нефедович, наказывали тебе доложить.
— Гм… — произнес Яшка и задумчиво покрутил черные усики.
Прибавить всем по гривеннику в день, не велик расчет, — лишнего расхода тысячи полторы рублей до конца уборки, только и всего, но обойдешься ли гривенником? Страда, рабочие руки везде требуются… И он ответил уклончиво:
— Мне сдавалось, что раз мы договорились, значит, каждый честно и должен выполнять условия. Ты сам видишь, Спиридон, я беспокоюсь о людях больше, чем беспокоятся мои соседи-помещики. Но… я подумаю, и для хороших работников кое-что сделаю.
— Так-то оно так, Яков Нефедович, насчет условий, а только хлеб бог уродил не по уговору, шибко тяжелый, — возразил Спиридон.
— Вот же сукин сын! Ему лучше было бы, если бы бог плохой хлеб вырастил! — усмехнулся Яшка.
Андрей молчал и рад был, что разговор с хозяином ведет Спиридон. Рабочему ничего не сделаешь, а с управляющего — другой спрос. И он сказал Спиридону:
— Иди. Сказал хозяин, что подумает, значит, надо подождать его решения.
Спиридон повернулся и ушел. «Продал и душу, и тело, сукин сын», — мысленно ругал он Андрея, своего бывшего соседа.
Когда Яшка уехал, к Андрею подошел старик Евсей, отозвал его в сторону и строго спросил:
— Ты не говорил хозяину о требовании народа?
— Сейчас только.
— Так… Эх, Андрей! Забыл ты, из какой хаты вышел в управляющие. Я думал, что ты будешь служить не только Загорулькину…
— Вы об чем, батя?
— А об том, что совесть ты потерял! — повысил голос старик. — Зачем народ притесняешь? Хозяина жалеешь, а своих жмешь. Велю тебе, как отец: не смей людей обижать. Не то, видит бог, худо тебе придется. Сам натравлю других бока тебе наломать.
Старый плотник ушел, а Андрей все еще стоял возле копны, низко опустив голову. Он потерял совесть!.. А что с того, что ее не потерял отец? «Гол как сокол был и будет», — про себя сказал он и, резко повернувшись, направился к рабочим.
Перед вечером к Яшке на урок пришел Овсянников. Яшка обедал на веранде и пригласил учителя к столу.
— Мужики ваши социалистами стали. Требуют прибавки, — пожаловался он.
Овсянников рассмеялся.
— Разве все, кто требует прибавки, социалисты?
— Знаю я, кто такие социалисты. Но они, по-моему, утописты…
— Ну, это вы не в духе, Яков Нефедович: живых за мертвых принимаете… Вы урок приготовили? Сегодня трудновато придется: история пореформенной России.
Яшка взял бутылку, налил в бокалы вина и один поставил перед Овсянниковым.
— По-моему, было бы и сейчас не вредно кое-какие реформы ввести, чтобы мужика успокоить… Пейте.
Овсянникову подали прибор, налили жирного красного борща, принесли жареного цыпленка, и он, хлебнув из бокала, принялся за еду.
— Крестьян вы не успокоите реформами, Яков Нефедович. Мужику земля во сне снится, и он ее рано или поздно будет иметь… Насильно заберет.
— А мне что? Будет мужик землю иметь, и я у него заарендую. Капитал землю обрабатывает, а мужик без капитала все равно ко мне в батраки пойдет.
— Ого! — усмехнулся Овсянников. — Это что-то новое у вас, Яков Нефедович. Сами додумались?
— Вы мне этого не говорили.
— Но я вам могу другое сказать: мужик не делает разницы между столбовыми дворянами и капиталистами вашего типа. И когда запылают имения, как в прошлом году на Украине…
