— Вот она, военная дисциплина! — со злорадством сказал Кулагин.
— Казарма!
— Я хочу внести некоторую ясность… Разрешите? — поднялся со своего места Чургин.
— Пожалуйста, — кивнул головой Поляков.
Лука Матвеич только что пообедал и сидел у стола за стаканом чаю, просматривая газету. Он приехал часа два тому назад, еще нигде не был и то рассказывал жене заграничные новости, то расспрашивал о местных новостях. Но Мария Михайловна не торопилась с рассказами, желая дать ему хоть немного отдохнуть с дороги.
Лука Матвеич покачал головой, выглянул на нее из-за газеты и сказал:
— Что-то ты больно спокойно повествуешь мне, старая, о делах. Ну, да я все равно сейчас пойду и все узнаю.
Полежи немного, а тогда и пойдешь.
Лука Матвеич отпил несколько глотков чаю и встал. Он был одет по-заграничному: в полосатые брюки и черный пиджак, моложавое лицо его было выбрито и горело легким румянцем, а бородка была так подстрижена, что его можно было с успехом принять за агента какой-нибудь крупной фирмы.
Мария Михайловна посматривала на него и покачивала головой. Наконец она проговорила шутливо:
— Смотрю я на тебя, Лука, и диву даюсь: пятый десяток идет тебе, а можно дать лет тридцать пять. Ты молодеешь, что ли?
— Тридцать пять! — усмехнулся Лука Матвеич и молодцевато прошелся по комнате. — Щедрая какая. Да если бы мне было тридцать пять, я бы летал.
Он сделал несколько шагов по комнате, подошел к комоду и, взяв фотокарточку, на которой был снят с женой лет двадцать тому назад, посмотрел на нее и поставил на место. Потом медленно стал ходить по комнате и продолжал:
— Нет, жена, старею я, а не молодею. А жаль. Хоть бы лет десять сбросить, все-таки было бы легче. Я вон удирал от одного шпика, в Тифлисе дело было, и едва не попался — ноги подкосились и упал. Хорошо, что упал в какую-то канаву, а шпик пробежал мимо и в темноте не заметил меня. Владимир Ильич пошутил как-то: «А на внутренний заем почему, говорит, ничего на голове не оставил? Такой моложавый ведь, а по голове все шпики сразу узнают, кто такой». А я ему отвечаю: «По вас равняюсь, Владимир Ильич». Эх, слышала бы ты, как он рассмеялся! До слез. Смеется и говорит: «Сдаюсь!.. Сдаюсь!.. Не знал, что у вас там, в Донецком бассейне, такие… Сократы!»
Мария Михайловна укоризненно покачала головой:
— Ленину такие слова!.. Надо бы прикусить язык и промолчать.
— Да ведь он же первый пошутил! — возразил Лука Матвеич ребячески наивным тоном.
Мария Михайловна встала из-за стола, спросила:
— Чай пить будешь? А то убирать начну.
Лука Матвеич подошел к столу, стоя выпил из стакана остаток чаю и заторопился одеваться.
— Заболтались мы с тобой. Два часа я дома и до сих пор ничего не знаю. Безобразие какое-то, честное слово! — недовольно проговорил он, снимая штиблеты.
— Поляков захватил половину комитетов и пошел против решений съезда открыто, — неожиданно сказала Мария Михайловна, собирая со стола посуду.
Лука Матвеич поднял на нее глаза, держа в руках штиблету, несколько мгновений смотрел молча. Потом бросил штиблету, сорвал с ноги другую и заворчал:
— Так и знал: раз молчишь, значит что-то случилось… Маша, ну как же можно не говорить о таких вещах? Ты же хорошо знаешь, что означают для партии эти действия Полякова и вообще меньшинства… Ах, какая ты упрямая!.. Где мои сапоги?
— Да ты хоть полчасика отдохни с дороги, неугомонный человек! — больше по привычке стала уговаривать Мария Михайловна, но сапоги все же подала и достала из платяного шкафа старый костюм.
— Не устал я, да и отдохнул достаточно… Трубку дай мне, надоели все эти папиросы и сигареты, по необходимости куришь…
Спустя немного времени Лука Матвеич ушел, а Мария Михайловна закрыла за ним дверь и несколько секунд постояла посреди комнаты, о чем-то думая. Наконец проговорила вслух:
— Да, я, кажется, зря молчала. На этот раз Лука имел основание рассердиться.
На явочной квартире Лука Матвеич узнал все. Не теряя времени, он первым попавшимся поездом уехал на место совещания и едва поспел к его концу.
В большой комнате на даче было довольно шумно. В синем табачном дыму, как утес, маячил огромный Чургин и могучим своим голосом заканчивал речь.
— …Это кто же вам поручил, — уничтожающим взглядом колол он Полякова, Ряшина, Кулагина, — протестовать против решений съезда партии? Требовать от съезда противопартийных уступок вам, меньшевикам? Наконец просто врать без меры и приличия, в угоду вашему мещанскому высокомерию, вашему оппортунистическому походу против партии и ее рабочих низовых организаций, я спрашиваю?
— Мы — члены партии и имеем право высказать свое мнение по любому вопросу, — подал голос Поляков, но Чургин тут же срезал его:
